1 апреля 1924 г. я был заключён в крепость Ландcберг ? согласно приговору мюнхенского суда. Я получил досуг, позволивший мне после многих лет беспрерывной работы засесть за написание книги, которую многие мои друзья уже давно предлагали мне издать и которая мне самому кажется полезной для нашего движения. Я решился в двух частях не только изложить цели нашего движения, но и дать картину его развития. Такая форма даст больше, чем простое изложение нашего учения.

При этом я получил возможность изложить также историю своего собственного развития. Это оказалось необходимым и для первой, и для второй части моей работы, поскольку мне нужно было разрушить те гнусные легенды, которые сочиняются еврейской прессой с целью моей компрометации. В этой моей работе я обращаюсь не к чужим, а к тем сторонникам нашего движения, которые всем сердцем ему сочувствуют, но которые хотят понять его возможно глубже и тоньше. Я знаю, что симпатии людей легче завоевать устным, чем печатным словом. Всякое великое движение на Земле обязано своим ростом великим ораторам, а не великим писателям. Тем не менее, для того, чтобы наше учение нашло себе законченное изложение, принципиальная сущность его должна быть зафиксирована письменно. Пусть обе предлагаемые части послужат камнями в фундаменте общего дела.

Автор

Крепость Ландсберг

ПОСВЯЩЕНИЕ

9 ноября 1923 г. в 12 ч. 30 мин. по полуночи, перед зданием военного оружейно-вещевого склада и во дворе бывшего военного министерства в Мюнхене, пали в борьбе за наше дело, с твёрдой верой в возрождение нашего народа, следующие бойцы:

Альфарт Феликс, купец, род. 5 июля 1901 г.

Бауридль Андрей, шапочник, род. 4 мая 1879 г.

Казелла Теодор, банковский служащий, род. 8 авг. 1900 г.

Эрлих Вильгельм, банковский служащий, род. 27 янв. 1901 г.

Фауст Мартин, банковский служащий, род. 19 авг. 1894 г.

Рехенбергер Антон, слесарь, род. 28 сент. 1902 г.

Кернер Оскар, купец, род. 4 янв. 1875 г.

Кун Карл, оберкельнер, род. 27 июля 1897 г.

Лафорс Карл, студент, род. 28 окт. 1904 г.

Нойбауэр Курц, служитель, род. 27 марта 1899 г.

Папе Кляус, купец, род. 16 авг. 1904 г.

Пфортен Теодор, судья, род. 14 мая 1873 г.

Рикмерс Иоганн, военный, род. 7 мая 1881 г.

Шайбнер-Рихтер Эрвин, инженер, род. 9 янв. 1884 г.

Стронский Лоренц, инженер, род. 14 марта 1899 г.

Вольф Вильгельм, купец, род. 19 окт. 1898 г.

Так называемое «национальное правительство» отказало павшим героям в братской могиле. Я посвящаю первую часть этой книги памяти этих бойцов. Имена этих героев навсегда останутся светлыми маяками для сторонников нашего движения.

Адольф Хитлер

Крепость Ландсберг.

16 октября 1924 г.

Содержание:

ГЛАВА І. В ОТЧЕМ ДОМЕ стр. 9

ГЛАВА ІІ. ВЕНСКИЕ ГОДЫ УЧЕНИЯ И МУЧЕНИЯ стр. 16

ГЛАВА III. ОБЩЕПОЛИТИЧЕСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ, СВЯЗАННЫЕ С МОИМ ВЕНСКИМ ПЕРИОДОМ стр. 41

ГЛАВА IV. МЮНХЕН стр. 75

ГЛАВА V. МИРОВАЯ ВОЙНА стр. 91

ГЛАВА VI. ВОЕННАЯ ПРОПАГАНДА стр. 101

ГЛАВА VII. РЕВОЛЮЦИЯ стр. 107

ГЛАВА VIII. НАЧАЛО МОЕЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ стр. 117

ГЛАВА IX. ГЕРМАНСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТИЯ стр. 122

ГЛАВА X. ПОДЛИННЫЕ ПРИЧИНЫ ГЕРМАНСКОЙ КАТАСТРОФЫ стр. 127

ГЛАВА XI. НАРОД И РАСА стр. 159

ГЛАВА XII. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД РАЗВИТИЯ ГЕРМАНСКОЙ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ стр. 184

Счастливым предзнаменованием кажется мне теперь тот факт, что судьба предназначила мне местом рождения именно городок Браунау на Инне. Ведь этот городок расположен как раз на границе двух германских государств, объединение которых, по крайней мере, нам, молодым, казалось и кажется той заветной целью, которой нужно добиваться всеми средствами.

Германская Австрия, во что бы то ни стало, должна вернуться в лоно великой германской метрополии, и притом вовсе не по хозяйственным соображениям. Нет, нет. Даже если бы это объединение с хозяйственной точки зрения было бесполезным, более того, даже вредным, тем не менее, объединение необходимо. Одна кровь ? одно государство! До тех пор, пока германский народ не объединил всех своих сынов в границах одного государства, он не имеет морального права стремиться к колониальным расширениям. Лишь после того, как германское государство включит в рамки своих границ последнего германца, лишь после того, как окажется, что такая Германия не в состоянии прокормить в достаточной мере всё своё население, ? возникающая нужда даёт народу моральное право на завоевание чужих земель. Тогда меч начинает играть роль плуга, тогда кровавые слёзы войны ерoшат землю, которая должна обеспечить хлеб насущный будущим поколениям.

Таким образом, упомянутый маленький городок кажется мне символом великой цели.

Но и в другом отношении городок этот поучителен для нашей эпохи. Более 100 лет назад это незаметное поселение стало ареной таких событий, которые увековечили его в анналах германской истории. В год тяжелейших унижений нашего отечества, в этом городишке пал смертью героя в борьбе за свою несчастную, горячо любимую родину нюренбержец Иоганн Пальм, по профессии книготорговец, заядлый «националист» и враг французов. Упорно отказывался он выдать своих соучастников, которые, в глазах врага, должны были нести основную ответственность. Совсем как Лео Шлягетер! Французским властям на него тоже донесли правительственные агенты. Шеф полиции из Аугсбурга приобрёл печальную славу этим предательством и создал, таким образом, прообраз современных германских властей, действующих под покровительством г-на Зеверинга.

В этом небольшом городишке, озарённом золотыми лучами мученичества за дело германского народа, в этом городишке, баварском по крови, австрийском по государственной принадлежности, в конце 80-х годов прошлого столетия жили мои родители. Отец был добросовестным государственным чиновником, мать занималась домашним хозяйством. Только очень немногое осталось в моей памяти из этих времён. Уже через очень короткое время мой отец должен был оставить полюбившийся ему пограничный городок и переселиться в Пассау, т. е. осесть уже в самой Германии.

Жребий тогдашнего австрийского таможенного чиновника частенько означал бродячую жизнь. Уже через короткое время отец должен был опять переселиться, на этот раз в Линд. Там он ушёл на пенсию. Конечно, это не означало, что старик получил покой. Как сын бедного мелкого домовладельца, он и смолоду не имел особо спокойной жизни. Ему не было ещё 13 лет, когда ему пришлось впервые покинуть родину. Вопреки предостережению «опытных» земляков, он отправился в Вену, чтобы там изучить ремесло. Это было в 50-х годах прошлого столетия. Тяжело, конечно, человеку с провизией на три гульдена отправляться наугад, без ясных надежд и твёрдо поставленных целей. Когда ему минуло 17 лет, он сдал экзамен на подмастерье, но в этом не нашёл удовлетворения, скорее наоборот. Годы нужды, годы испытаний и несчастий укрепили его в решении отказаться от ремесленничества и попытаться добиться чего-нибудь более «высокого». Если в прежние времена, в деревне, его идеалом было стать священником, то теперь, когда в большом городе его горизонты чрезвычайно расширились, его идеалом стало ? добиться положения государственного чиновника. Со всей цепкостью и настойчивостью, выкованными нуждой и печалью уже в детские годы, 17-летний юноша стал упорно добиваться своей цели и ? стал чиновником. На достижение этой цели отец потратил целых 23 года. Обет, который он дал себе в жизни, ? не возвращаться в свою родную деревню раньше, чем он станет «человеком», ? был теперь выполнен.

Цель была достигнута; однако в родной деревне, откуда отец ушёл мальчиком, теперь уже никто его не помнил, и сама деревня стала для него чужой. 56 лет от роду отец решил, что можно отдохнуть. Однако и теперь он не мог ни одного дня жить на положении «бездельника». Он купил себе в окрестностях австрийского городка Ламбаха поместье, в котором сам хозяйствовал, вернувшись, таким образом, после долгих и трудных годов к занятиям своих родителей.

Именно в эту эпоху во мне стали формироваться первые идеалы. Я проводил много времени на свежем воздухе. Дорога к моей школе была очень длинной. Я рос в среде мальчуганов физически очень крепких, и моё времяпрепровождение в их кругу не раз вызывало беспокойство матери. Менее всего обстановка располагала меня к тому, чтобы превратиться в оранжерейное растение. Конечно, я менее всего в ту пору предавался мыслям о том, какое призвание избрать в жизни. Но ни в коем случае мои симпатии не были направлены в сторону чиновничьей карьеры. Я думаю, что уже тогда мой ораторский талант развивался в тех более или менее глубокомысленных дискуссиях, какие я вёл со своими сверстниками. Я стал маленьким вожаком. Занятия в школе давались мне очень легко; но воспитывать меня всё же было делом нелёгким. В свободное от других занятий время я учился пению в хоровой школе в Ламбахе. Это давало мне возможность часто бывать в церкви и прямо опьяняться пышностью ритуала и торжественным блеском церковных празднеств. Было бы вполне естественно, если бы для меня теперь должность аббата стала таким же идеалом, как им, в своё время, для моего отца была должность деревенского пастыря. В течение некоторого времени это так и было. Но моему отцу не нравились ни ораторские таланты его драчуна сынишки, ни мои мечты о том, чтобы стать аббатом. Да и сам я очень скоро потерял вкус к этой последней мечте, и мне стали рисоваться идеалы, более соответствующие моему темпераменту.

Перечитывая помногу раз книги из отцовской библиотеки, я более всего останавливал своё внимание на книгах военного содержания, особенно на одном национальном издании истории франко-прусской войны 1870 - 1871 гг. Это были два тома иллюстрированного издания тех годов. Эти тома я стал с любовью перечитывать по несколько раз. Прошло немного времени, и эпоха этих героических лет стала для меня самой любимой. Отныне я больше всего мечтал о вещах, связанных с войной и с жизнью солдата.

Но и в другом отношении это приобрело для меня особенно большое значение. В первый раз во мне проснулась, пока ещё неясная, мысль о том, какая же разница между теми германцами, которые участвовали в этих битвах, и теми, которые остались в стороне от этих битв. Почему это, ? спрашивал я себя, ? Австрия не принимала участия в этих битвах, почему мой отец и все остальные стояли в стороне от них? Разве мы не германцы, как и все остальные, разве все мы не принадлежим к одному народу? Эта проблема впервые начала бродить в моём маленьком мозгу. С затаённой завистью выслушивал я ответы на мои осторожные вопросы, что-де не каждый германец имеет счастье принадлежать к империи Бисмарка. Понять этого я не мог.

x x x

Возник вопрос об отдаче меня в школу.

Учитывая все мои наклонности и особенно мой темперамент, отец пришёл к выводу, что отдать меня в гимназию, где преобладают гуманитарные науки, было бы неправильно. Ему казалось, что лучше определить меня в реальное училище. В этом намерении его ещё больше укрепляли мои очевидные способности к рисованию ? предмет, который, по его убеждению, в австрийской гимназии был в совершенном забросе. Возможно, что тут сыграл роль и его собственный опыт, внушивший ему, что в практической жизни гуманитарные науки имеют очень мало значения. В общем, он думал, что его сын, как и он сам, должен, со временем, стать государственным чиновником. Горькие годы его юности заставили его особенно ценить те достижения, которых он, впоследствии, добился своим горбом. Он очень гордился, что сам, своим трудом достиг всего того, что он имел, и ему хотелось, чтобы сын пошёл по той же дороге. Свою задачу он видел только в том, чтобы облегчить мне этот путь.

Сама мысль о том, что я могу отклонить его предложение и пойти по совсем другой дороге, казалась ему невозможной. В его глазах решение, которое он наметил, было само собою разумеющимся. Властная натура отца, закалившаяся в тяжёлой борьбе за существование в течение всей его жизни, не допускала и мысли о том, что неопытный мальчик сам будет избирать себе дорогу. Да он считал бы себя плохим отцом, если бы допустил, что его авторитет в этом отношении кем-либо может оспариваться.

Но, тем не менее, оказалось, что дело пошло совсем по-иному.

В первый раз в моей жизни (мне было тогда всего 11 лет) я оказался в роли оппозиционера. Чем более сурово и решительно отец настаивал на своём плане, тем более упрямо и упорно его сын настаивал на другом.

Я не хотел стать государственным чиновником.

Ни увещания, ни «серьёзные» аргументы моего отца не могли сломить сопротивления. Я не хочу быть чиновником. Нет и нет! Все попытки отца внушить мне симпатии к этой профессии рассказами о собственном прошлом достигали совершенно противоположных результатов. Я начинал зевать, мне становилось противно при одной мысли о том, что я превращусь в несвободного человека, вечно сидящего в канцелярии, не располагающего своим собственным временем и занимающегося только заполнением формуляров.

Да и впрямь, какие мысли такая перспектива могла будить в мальчике, который отнюдь не был «хорошим мальчиком» в обычном смысле этого слова. Учение в школе давалось мне до смешного легко. Это оставляло мне очень много свободного времени, и я свой досуг проводил больше на солнце, нежели в комнате. Когда теперь любые политические противники, досконально исследуя мою биографию, пытаются «скомпрометировать» меня, указывая на легкомысленно проведённую мною юность, я часто благодарю небо за то, что враги напоминают мне о тех светлых и радостных днях.

Когда я поступил в реальное училище, в этом отношении для меня изменилось немногое. Но теперь мне пришлось разрешить ещё одно недоразумение ? между мной и отцом. Пока планы отца сделать из меня государственного чиновника наталкивались только на моё принципиальное отвращение к профессии чиновника, конфликт не принимал острой формы. Я не всегда мог возражать отцу и больше отмалчиваться. Мне было достаточно моей собственной внутренней решимости отказаться от этой карьеры, когда придёт время. Это решение я принял и считал его непоколебимым. Пока я просто молчал, взаимоотношения с отцом были сносные. Хуже стало дело, когда мне пришлось начать противопоставлять свой собственный план плану отца, а это началось уже с 12-летнего возраста. Как это случилось, я и сам теперь не знаю, но в один прекрасный день мне стало вполне ясно, что я должен стать художником. Мои способности к рисованию были бесспорны, ? они же послужили одним из доводов для моего отца отдать меня в реальное училище. Но отец никогда не допускал и мысли, что это может стать моей профессией. Напротив! Когда я впервые, отклонив ещё раз излюбленную идею отца, на вопрос ? кем бы я сам хотел стать, сказал ? художником, отец был поражён и изумлён в высшей степени.

«Рисовальщиком? Художником?».

Ему показалось, что я рехнулся или он ослышался. Но когда я точно и ясно подтвердил ему свою мысль, он набросился на меня со всей решительностью своего характера. Об этом не может быть и речи.

«Художником?! Нет, никогда, пока я жив!».

Но так как сын в числе других черт унаследовал от отца и его упрямство, то с той же решительностью и упорством он повторил ему свой собственный ответ.

Обе стороны остались при своём. Отец настаивал на своём «никогда!», а я ещё и ещё раз заявлял «непременно буду!».

Конечно, этот разговор имел невесёлые последствия. Старик ожесточился против меня, а я, несмотря на моё уважение к отцу, ? в свою очередь против него. Отец запретил мне и думать о том, что я когда-нибудь получу образование художника. Я сделал один шаг дальше и заявил, что тогда я вообще ничему учиться не буду. Конечно, такие мои «заявления» ни к чему хорошему привести не могли, и только усилили решение отца настоять на своём, во что бы то ни стало. Мне ничего не оставалось, как замолчать и начать проводить свою угрозу в жизнь. Я думал, что когда отец убедится в том, как плохи стали мои успехи в реальном училище, он так или иначе вынужден будет пойти на уступки.

Не знаю, удался ли бы мой расчёт, но пока что я достиг только очевидного неуспеха в школе. Я стал учиться только тому, что мне нравилось, особенно тому, что, по моим расчётам, могло мне, впоследствии, пригодиться для карьеры художника. То, что в этом отношении казалось мне малопригодным или что вообще меня не привлекало, я стал совершенно саботировать. Мои отметки в эту пору были совершенно разноречивы, ? то я получал «похвально» или «превосходно», то «удовлетворительно» или «плохо». Охотнее всего я занимался географией и историей. Это были два моих любимых предмета, по которым я был первым учеником в классе.

Когда я теперь, после многих лет, оглядываюсь назад на эту пору, то передо мной совершенно ясно вырисовываются два очень важных обстоятельства:

первое: я стал националистом;

второе: я научился изучать и понимать историю.

Старая Австрия была многонациональным государством.

Германец, живущий в Германской империи, в сущности, не может или, по крайней мере, тогда не мог представить себе, какое значение этот факт имеет для повседневной жизни каждого живущего в таком многонациональном государстве. В шуме чудесных побед героических армий в франко-прусской войне германцы постепенно стали всё больше чуждаться германцев, живущих по ту сторону германской границы, отчасти перестали их даже понимать. Всё чаще и чаще стали смешивать ? особенно в отношении австрийских германцев ? разлагающуюся монархию с народом, в корне здоровым.

Люди не поняли, что если бы австрийские германцы не были чистокровными, у них никогда не хватило бы сил на то, чтобы в такой мере наложить свой отпечаток на жизнь 52-миллионного государства. А между тем австрийские германцы сделали это в такой мере, что в Германии могла даже возникнуть ошибочная мысль, будто Австрия является германским государством. Либо ? это совершенно небывалая нелепость, либо ? блестящее свидетельство в пользу 10 миллионов австрийских германцев. Лишь очень немногие германцы имели сколько-нибудь ясное представление о той напряжённой борьбе, которая шла в Австрии вокруг германского языка, вокруг германской школы и германской культуры. Только теперь, когда такие же печальные обстоятельства выпали на долю миллионов граждан Германии, которым приходится переносить чужеземное иго и, страстно мечтая о воссоединении со своим отечеством, добиваться, по крайней мере, своего священного права говорить на родном языке, ? только теперь в широких кругах германского народа стали понимать, что означает бороться за свою народность. Теперь уже многие поймут, какую великую роль играли австрийские германцы, которые, будучи предоставлены самим себе, в течение веков могли охранять восточную границу германского народа, умели в долгой изнурительной борьбе отстаивать германскую языковую границу в такую эпоху, когда Германская империя очень интересовалась колониями, но очень мало внимания обращала на собственную плоть и кровь у своих собственных границ.

Как всюду и везде во всякой борьбе, так и в борьбе за родной язык, внутри старой Австрии было три слоя: борцы, равнодушные и изменники. Уже на школьной скамье замечалась эта дифференциация. В борьбе за родной язык самым характерным вообще является то, что страсти захлёстывают, пожалуй, сильнее всего именно школьную скамью, где как раз подрастает новое поколение. Вокруг души ребёнка ведётся эта борьба, и к ребёнку обращён первый призыв в этом споре: «германский мальчик, не забывай, что ты ? германец, а девочка помни, что ты должна стать германской матерью!».

Так и мне выпало на долю, уже в сравнительно очень ранней юности принять участие в национальной борьбе, разыгрывавшейся в старой Австрии. Мы собирали денежные фонды, мы украшали свою одежду васильками и чёрно-красно-золотыми ленточками, мы распевали вместо австрийского гимна «Deutschland, Deutschland uber Alles» («Германия, Германия превыше всего»). И всё это ? несмотря на все запреты. Наша молодёжь проходила через известную политическую школу уже в таком возрасте, когда молодые люди, принадлежащие к национальному государству, ещё и не подумывают об участии в борьбе, и из сокровищ своей национальной культуры пользуются только родным языком. Что я в ту пору не принадлежал к равнодушным, ? это само собой разумеется. В течение самого короткого времени я превратился в фанатичного «германца-национала», что тогда, конечно, было совсем не идентично с тем, что сейчас вкладывается в это партийное понятие.

Я развивался в этом направлении так быстро, что уже в 15-летнем возрасте у меня было ясное представление о том различии, которое существует между династическим «патриотизмом» и народным «национализмом». Я уже в то время стоял за последний.

Тому, кто не дал себе труда сколько-нибудь серьёзно изучить внутренние отношения при габсбургской монархии, это обстоятельство покажется, быть может, непонятным. Уже одно преподавание истории в школе, при тогдашнем положении вещей в австрийском государстве, неизбежно должно было порождать такое развитие. Ведь, в сущности, специально австрийской истории почти не существует. Судьба этого государства настолько тесно связана с жизнью и ростом всего германского народа, что разделить историю на германскую и австрийскую ? почти немыслимо. Когда Германия стала разделяться на две державы, само это деление как раз и превратилось в предмет изучения германской истории.

Сохранившиеся в Вене символы прежнего могущества Германской империи служат чудесным залогом вечного единства. Крик боли, вырвавшийся из груди австрийских германцев в дни крушения габсбургского государства, клич о присоединении к Германии, ? всё это было только результатом глубокого чувства, издавна заложенного в сердцах австрийских германцев, которые никогда не переставали мечтать о возвращении в незабвенный отчий дом. Но этого факта никогда нельзя было бы объяснить, если бы сама постановка дела воспитания каждого отдельного австрийского германца в школе не порождала этого общего чувства тоски по воссоединению с Германией. Здесь ? источник, который никогда не иссякнет. Память о прошлом всё время будет формировать будущее, как бы ни старались покрыть мраком забвения эту проблему.

Преподавание мировой истории в средней школе ещё и сейчас находится на очень низкой ступени. Лишь немногие учителя понимают, что целью преподавания истории никогда не должно быть бессмысленное заучивание наизусть или механичное повторение исторических дат и событий. Дело совсем не в том, знает ли юноша назубок, в какой именно день происходила та или другая битва, когда именно родился тот или другой полководец, или в каком году тот или другой (большею частью, весьма незначительный) монарх надел на свою голову корону. Милосердный боже, совсем не в этом дело!

Учиться истории ? означает уметь искать и находить факторы и силы, обусловившие те или другие события, которые мы потом должны были признать историческими событиями.

Искусство чтения и изучения в этой области сводится к следующему: существенное ? запомнить, несущественное ? забыть.

Возможно, для моей судьбы и всей моей дальнейшей жизни решающую роль сыграло то обстоятельство, что счастье послало мне такого преподавателя истории, который, подобно лишь очень немногим, сумел положить в основу своего преподавания именно этот взгляд. Тогдашний преподаватель истории в реальном училище города Линца ? Леопольд Петч, у которого я учился, ? был живым воплощением этого принципа. Этот старик с добродушной внешностью, но решительным характером, умел своим блестящим красноречием не только приковать наше внимание к преподаваемому предмету, но просто увлечь. Ещё и теперь я с трогательным чувством вспоминаю этого седого учителя, который своей горячей речью частенько заставлял нас забывать настоящее и жить в чудесном мире великих событий прошлого. Сухие исторические воспоминания он умел превращать в живую увлекательную действительность. Часто сидели мы на его уроках полные восхищения и нередко его изложением бывали тронуты до слёз.

Счастье наше было тем более велико, когда этот учитель умел, в доступной форме, основываясь на настоящем, осветить прошлое и, основываясь на уроках прошлого, сделать выводы относительно настоящего. Более чем кто бы то ни было другой из преподавателей, он умел проникнуть в те жгучие проблемы современности, которые пронизывали тогда всё наше существо. Наш маленький национальный фанатизм был для него средством нашего воспитания. Апеллируя всё чаще к нашему национальному чувству чести, он поднимал нас на гораздо бoльшую высоту, чем этого можно было бы достигнуть, какими бы то ни было, другими средствами.

Этот учитель сделал для меня историю самым любимым предметом. Помимо своего желания он уже тогда сделал меня молодым революционером.

В самом деле, кто мог учить историю у такого преподавателя при тогдашних условиях, не став, при этом, врагом того государства, которое, посредством своей династии, столь роковым образом влияло на судьбу германского народа?

Кто мог, при тогдашних условиях, сохранить верность династии, так позорно предававшей в своекорыстных интересах, в прошлом и настоящем, коренные интересы германского народа?

Разве нам, тогда ещё совсем юнцам, не было вполне ясно, что это австрийское государство никакой любви к нам, германцам, не питает, да и вообще питать не может. Знакомство с историей царствования габсбургского дома дополнялось ещё нашим собственным повседневным опытом. На севере и на юге чуженациональный яд разъедал тело нашей народности, и даже сама Вена на наших глазах всё больше превращалась в город отнюдь не германский. Династия заигрывала с чехами при всяком удобном и неудобном случае. Рука божия, историческая Немезида, захотела, чтобы эрцгерцог Франц-Фердинанд, ? смертельный враг австрийских германцев, ? был прострелен теми пулями, которые он сам помогал отливать. Ведь он-то и был главным покровителем проводившейся сверху политики славянизации Австрии!

Огромны были те тяготы, которые возлагались на плечи германцев. Неслыханно велики были те кровавые жертвы и дань, которые требовались от них, но, тем не менее, каждый, кто был не совсем слеп, должен был понимать, что всё это напрасно. За что нам было особенно больно, так это за то, что вся эта система морально прикрывалась своим союзом с Германией. Этим как будто санкционировалась политика медленного искоренения германского начала в старой габсбургской монархии. И выходило даже так, что это санкционируется самой Германией. С истинно габсбургским лицемерием всюду создавали впечатление, будто Австрия всё ещё остаётся германским государством. И это лицемерие только увеличивало нашу ненависть к династии, вызывая в нас прямое возмущение и презрение.

Только в самой Германской империи те, кто считал себя единственно «призванным», ничего этого не замечали. Как будто поражённые слепотой, они всё время поддерживали союз с трупом, а признаки разложения трупа объявили «зарёй новой жизни».

В этом несчастном союзе молодой империи с австрийским государственным призраком уже был заложен зародыш будущей мировой войны и будущего краха.

Ниже я ещё не раз остановлюсь на этой проблеме. Здесь достаточно подчеркнуть тот факт, что, по существу, уже в самой ранней моей юности я пришёл к выводу, от которого мне впоследствии не пришлось отказываться никогда; напротив, вывод этот только упрочился, а именно ? я пришёл к выводу, что упрочение германской народности предполагает уничтожение Австрии; что национальное чувство ни в коем случае не является идентичным с династическим патриотизмом; что габсбургская династия была несчастьем германского народа.

Я уже тогда сделал все надлежащие выводы из того, что я понял: горячая любовь к моей австро-германской родине, глубокая ненависть к австрийскому государству!

x x x

Полученная мной в школе любовь к историческому мышлению никогда не оставляла меня в течение всей моей дальнейшей жизни. Изучение истории становится для меня неиссякаемым источником понимания исторических событий современности, т. е. политики. Я не ставлю себе задачей «учить» современность ? пусть она учит меня.

Я рано стал политическим «революционером», но столь же рано я стал революционером в искусстве.

Столица Верхней Австрии имела тогда совсем неплохой театр. Играли там почти всё. В 12 лет я впервые увидел на сцене «Вильгельма Телля». Через несколько месяцев я познакомился с первой оперой в моей жизни ? с «Лоэнгрином». Я был увлечён в высшей степени. Мой юный энтузиазм не знал границ. К этим произведениям меня продолжает тянуть всю жизнь, и я теперь как особое счастье осознаю то, что скромная провинциальная постановка дала мне возможность в уже позднейших посещениях театра находить всегда нечто новое и более высокое.

Всё это укрепляло во мне глубокое отвращение к той профессии, которую выбрал для меня мой отец. Всё больше приходил я к убеждению, что в качестве государственного чиновника я никогда не буду счастлив. Моё решение стать художником укрепилось ещё больше после того, как мои способности к рисованию были признаны в реальном училище.

Теперь уже ни просьбы, ни угрозы не могли ничего изменить. Я хотел стать художником, и никакая сила в мире не заставила бы меня стать чиновником.

Характерно только то, что с годами во мне проснулся ещё интерес к строительному искусству.

В те времена я считал это само собою разумеющимся дополнением к моим способностям по рисованию, и я внутренне радовался тому, что рамки моего художественного таланта расширяются.

Что дело в будущем сложится совсем иначе, я, конечно, не предчувствовал.

Вскоре оказалось, что вопрос о моей профессии разрешится скорей, чем можно было ожидать.

Мне было 13 лет, когда я внезапно потерял отца. Этот довольно ещё крепкий человек умер от удара. Смерть была мгновенной и безболезненной. Эта смерть всех нас погрузила в глубокую печаль. Его мечты помочь мне выйти на дорогу, как он это понимал, помочь мне избежать тех страданий, которые пережил он сам, таким образом, не оправдались. Однако он, сам того не сознавая, положил начало тому будущему, о котором тогда ни он, ни я не имели никакого предчувствия.

В ближайшее время внешне как будто ничего не изменилось. Мать чувствовала себя обязанной, согласно завету отца, продолжать моё воспитание в том направлении, чтобы подготовить меня к карьере государственного чиновника. Сам я, более чем когда бы то ни было, был преисполнен решимости ? ни при каких обстоятельствах чиновником не становиться. Чем больше предметы преподавания в средней школе удалялись от моего идеала, тем более равнодушным становился я к этим предметам. Внезапно на помощь мне пришла болезнь. В течение нескольких недель она разрешила вопрос о моём будущем, а тем самым и спор между мною и отчим домом. Тяжёлое воспаление лёгких заставило врача самым настоятельным образом посоветовать матери, ? ни при каких обстоятельствах не позволять мне после выздоровления работать в канцеляриях. Посещение реального училища тоже пришлось прервать на целый год. То, о чём тихо мечтал, то, за что я постоянно боролся, теперь одним ударом само собою было достигнуто.

Под впечатлением моей болезни, мать, наконец, согласилась взять меня из реального училища и поместить в школу рисования.

Это были счастливые дни, которые показались мне прямо осуществлением мечты; но всё это так мечтой и осталось. Через два года умерла моя мать, и это положило конец всем тем чудесным планам.

Мать умерла после долгой тяжёлой болезни, которая с самого начала не оставляла места надеждам на выздоровление. Тем не менее, этот удар поразил меня ужасно. Отца я уважал, мать же любил. Тяжёлая действительность и нужда заставили меня теперь быстро принять решение. Небольшие средства, которые остались после отца, были быстро израсходованы во время болезни матери. Сиротская пенсия, которая мне причиталась, была совершенно недостаточной для того, чтобы на неё жить, и мне пришлось теперь самому отыскивать себе пропитание.

С корзинкой вещей в руках, с непоколебимой волей в душе, я уехал в Вену. То, что 50 лет назад удалось моему отцу, я надеялся отвоевать у судьбы и для себя; я также хотел стать «чем-нибудь», но, конечно же, ни в коем случае не чиновником.

К тому времени, когда умерла моя мать, один из касающихся меня вопросов был уже разрешён судьбой.

В последние месяцы её болезни я уехал в Вену, чтобы там сдать экзамен в академию. Я вёз с собой большой свёрток собственных рисунков и был в полной уверенности, что экзамен я сдам шутя. Ведь ещё в реальном училище меня считали лучшим рисовальщиком во всём классе, а с тех пор мои способности к рисованию увеличились в большей степени. Гордый и счастливый, я был вполне уверен, что легко справлюсь со своей задачей.

Только в отдельные редкие минуты меня посещало раздумье: мой художественный талант иногда подавлялся талантом чертёжника ? особенно во всех отраслях архитектуры. Мой интерес к строительному искусству всё больше возрастал. Своё влияние в этом направлении оказала ещё поездка в Вену, которую я, 16 лет от роду, предпринял в первый раз. Тогда я поехал в столицу с целью посмотреть картинную галерею дворцового музея. Но в действительности глаз мой останавливался только на самом музее. Я бегал по городу с утра до вечера, стараясь увидеть как можно больше достопримечательностей, но, в конце концов, мое внимание приковывали почти исключительно строения. Часами стоял я перед зданием оперы, часами разглядывал здание парламента. Чудесные здания на Круге действовали на меня, как сказка из «Тысячи и одной ночи».

Теперь я оказался в прекрасной Вене во второй раз. Я сгорал от нетерпения скорее сдать экзамен и, вместе с тем, был преисполнен гордой уверенности в том, что результат будет хороший. В этом я был настолько уверен, что когда мне объявили, что я не принят, на меня это подействовало, как гром с ясного неба. Когда я представился ректору и обратился к нему с просьбой: объяснить мне причины моего непринятия на художественное отдаление академии, ректор мне ответил, что привезённые мной рисунки не оставляют ни малейших сомнений в том, что художника из меня не выйдет. Из этих рисунков видно, что у меня есть способности в сфере архитектуры. Я должен совершенно отбросить мысль о художественном отделении и подумать об отделении архитектурном. Ректор выразил особое удивление по поводу того, что я до сих пор вообще не прошёл никакой строительной школы.

Удручённый покинул я прекрасное здание на площади Шиллера, и впервые в своей недолгой жизни испытал чувство дисгармонии с самим собой. То, что я теперь услышал из уст ректора относительно моих способностей, сразу, как молния, осветило мне те внутренние противоречия, которые я полусознательно испытывал и раньше. Только до сих пор я не мог отдать себе ясного отчёта, почему и отчего это происходит.

Через несколько дней мне и самому стало вполне ясно, что я должен стать архитектором.

Дорога к этому была для меня полна трудностей; из упрямства я зря упустил много времени в реальном училище, и теперь приходилось за это расплачиваться. Чтобы попасть на архитектурное отделение академии, надо было сначала пройти строительно-техническое училище, а чтобы попасть в это последнее, надо было сначала иметь аттестат зрелости из средней школы. Ничего этого у меня не было. По здравому размышлению выходило, что исполнение моего желания совершенно невозможно.

Тем временем умерла моя мать. Когда, после её смерти, я в третий раз приехал в Вену, ? на этот раз на многие годы, ? я опять был уже в спокойном состоянии, ко мне вернулась прежняя решимость, и я теперь окончательно знал свою цель. Я решил теперь стать архитектором. Все препятствия надо разрушить, о капитуляции перед ними не может быть и речи. Размышляя так, я всё время имел перед глазами пример моего покойного отца, который, всё-таки, сумел выйти из положения деревенского мальчика-ученика сапожника, и подняться до положения государственного чиновника. Я всё же чувствовал более прочную почву под ногами, мои возможности казались мне бoльшими. То, что я тогда воспринимал как жестокость судьбы, я теперь должен признать мудростью провидения. Богиня нужды взяла меня в свои жёсткие руки. Много раз казалось, что вот-вот я буду сломлен нуждой, а на деле именно этот период закалил во мне волю к борьбе и, в конце концов, эта воля победила.

Именно этому периоду своей жизни я обязан тем, что я сумел стать твёрдым, и могу быть непреклонным. Теперь я это время благословляю и за то, что оно вырвало меня из пустоты удобной жизни, что меня, маменькиного сынка, оно оторвало от мягких пуховиков и отдало в руки матери-нужды, дало мне увидеть нищету и горе и познакомило с теми, за кого впоследствии мне пришлось бороться.

x x x

В этот же период у меня раскрылись глаза на две опасности, которые я раньше едва знал по имени и всего значения которых для судьбы германского народа я, конечно, не понимал. Я говорю о марксизме и еврействе.

Вена ? город, который столь многим кажется вместилищем прекрасных удовольствий, городом празднеств для счастливых людей, ? эта Вена для меня, к сожалению, является только живым воспоминанием о самой печальной полосе моей жизни.

Ещё и теперь этот город вызывает во мне только тяжёлые воспоминания. Вена ? в этом слове для меня слилось 5 лет горя и лишений. 5 лет, в течение которых я сначала добывал себе кусок хлеба как чернорабочий, потом, ? как мелкий чертёжник; я жил буквально впроголодь и никогда в ту пору не помню себя сытым. Голод был моим самым верным спутником, который никогда не оставлял меня и честно делил со мной всё моё время. В покупке каждой книги участвовал тот же мой верный спутник ? голод; каждое посещение оперы приводило к тому, что этот же мой верный товарищ оставался у меня на долгое время. Словом, с этим безжалостным спутником я должен был вести борьбу изо дня в день. И всё же в этот период своей жизни я учился больше, чем когда бы то ни было. Кроме моей работы в области архитектуры, кроме редких посещений оперы, которые я мог себе позволить лишь за счёт скудного обеда, у меня была только одна радость, это ? книги.

Я читал тогда бесконечно много и читал основательно. Всё свободное время, которое оставалось у меня от работы, целиком уходило на эти занятия. В течение нескольких лет я создал себе известный запас знаний, которым я питаюсь и поныне.

Более того.

В это время я составил себе известное представление о мире и выработал себе мировоззрение, которое образовало гранитный фундамент для моей теперешней борьбы. К тем взглядам, которые я выработал себе тогда, мне пришлось впоследствии прибавить только немногое, изменять же ничего не пришлось.

Наоборот.

Я теперь твёрдо убеждён в том, что все творческие идеи человека в общих чертах появляются уже в период его юности, насколько вообще данный человек способен творчески мыслить. Я различаю теперь между мудростью старости, которая является результатом большей основательности, осторожности и опыта долгой жизни, и гениальностью юности, которая щедрой рукой бросает человечеству благотворные идеи и мысли, хотя, иногда, и в незаконченном виде. Юность даёт человечеству строительный материал и планы будущего, из которых, затем, более мудрая старость кладёт кирпичи и строит здания, поскольку так называемая «мудрость старости» вообще не удушает гениальности юности.

x x x

Жизнь, которую я до тех пор вёл в доме родителей, мало отличалась от обычной. Я жил безбедно и никаких социальных проблем предо мной не стояло. Окружавшие меня сверстники принадлежали к кругам мелкой буржуазии, т. е. к тем кругам, которые очень мало соприкасаются с рабочими чисто физического труда. Ибо, как это на первый взгляд ни странно, пропасть между теми слоями мелкой буржуазии, экономическое положение которых далеко не блестяще, и рабочими физического труда зачастую гораздо глубже, чем думают. Причиной этой так называемой «вражды» является опасение этих общественных слоёв, ? они ещё совсем недавно чуть-чуть поднялись над уровнем рабочих физического труда, ? опять вернуться к своему старому положению, вернуться к жизни малоуважаемого рабочего сословия или даже только быть вновь причисленными к нему. К этому у многих прибавляются тяжёлые воспоминания о неслыханной культурной отсталости низших классов, чудовищной грубости обращения друг с другом. Недавно завоёванное положение мелкого буржуя, само по себе, не бог весть какое высокое, заставляет прямо трепетать перед опасностью, ? вновь спуститься на одну ступень ниже и делает невыносимой даже одну мысль об этом.

Отсюда часто получается, что более «высоко» поставленные люди относятся к самым «низшим» слоям с гораздо меньшими предрассудками, чем недавние «выскочки».

Ибо, в конце концов, выскочкой является, в известном смысле, всякий, кто своей собственной энергией несколько «выбился в люди» и поднялся выше своего прежнего уровня жизни.

Эта зачастую очень тяжкая борьба заглушает всякое чувство жалости. Отчаянная борьба за существование, которую ты только что вёл сам, зачастую убивает в тебе всякое сострадание к тем, кому «выбиться в люди» не удалось.

Ко мне лично судьба в этом отношении была милостивее. Бросив меня в омут нищеты и необеспеченности, через который, в своё время, прошёл мой отец, выбившийся затем «в люди», жизнь сорвала с моих глаз повязку ограниченного мелкобуржуазного воспитания. Только теперь я научился понимать людей, научился отличать видимость и внешнюю скотскую грубость от внутренней сути человека.

Вена уже в начале XX столетия принадлежала к городам величайшего социального неравенства.

Бьющая в глаза роскошь ? с одной стороны, и отталкивающая нищета ? с другой. В центре города, в его внутренних кварталах можно было с особенной отчётливостью ощущать биение пульса 52-миллионной страны со всеми сомнительными чарами этого многонационального государства. Двор, с его ослепительной роскошью, притягивал, как магнит, богачей и интеллигенцию. К этому надо прибавить сильнейший централизм, на котором была основана вся габсбургская монархия.

Только благодаря этому централизму мог держаться весь этот межнациональный кисель. В результате этого ? необычайная концентрация всей высшей администрации в резиденции государства ? в Вене.

Вена не только в политическом и духовном, но в экономическом отношении была центром придунайской монархии. Армии высшего офицерства, государственных чиновников, художников и учёных противостояла ещё бoльшая армия рабочих; несметному богатству аристократии и торговцев противостояла чудовищная бедность. Перед дворцом на Круге в любое время дня можно было видеть тысячи блуждающих безработных. В двух шагах от триумфальных арок, в пыли и грязи канав валялись сотни и тысячи бездомных.

Едва ли в каком-нибудь другом германском городе в эту пору можно было с бoльшим успехом изучать социальную проблему. Не надо только обманывать самих себя. Это «изучение» невозможно сверху вниз. Кто сам не побывал в тисках удушающей нищеты, тот никогда не поймёт, что означает этот ад. Если изучать социальную проблему сверху вниз, ничего, кроме поверхностной болтовни и лживых сентиментов, не получится, а то и другое только вредит. Первое ? потому что не позволяет даже добраться до ядра проблемы; второе ? потому что просто проходит мимо неё. Я, право, не знаю, что хуже: полное невнимание к социальной нужде, которое характерно для большинства счастливцев и для многих из тех, которые достаточно зарабатывают, чтобы безбедно жить; или пренебрежительное и, вместе с тем, частенько в высшей степени бестактное снисхождение к «меньшему брату», характерное для многих из тех господ мужского и женского пола, для которых и сочувствие «народу» является веяньем моды. Эти люди грешат гораздо больше, чем они, при их полном отсутствии такта, могут сами себе даже представить. Неудивительно, что результат такого их общения с «меньшим братом» совершенно ничтожен, а зачастую прямо отрицателен. Когда народ на такое обращение отвечает естественным чувством возмущения, эти «добрые господа» всегда воспринимают это как «доказательство» неблагодарности народа.

Что общественная деятельность ничего общего с этим не имеет, что общественная деятельность, прежде всего, не должна рассчитывать ни на какую благодарность, ибо её задачей является не распределять милостыню, а восстанавливать справедливость, ? такого рода суждение подобным господам просто невдомёк.

Меня судьба уберегла от такого «разрешения» социального вопроса. Вовлекши меня самого в омут нищеты, судьба приглашала меня не столько «изучать» социальную проблему, сколько на себе самом испробовать её. Если кролик счастливо пережил вивисекцию, то это уже его собственная заслуга.

Пытаясь теперь изложить на бумаге то, что было пережито тогда, я заранее знаю, что о полноте изложения не может быть и речи. Речь может идти только о том, чтобы описать наиболее потрясающие впечатления и записать те важнейшие уроки, которые я вынес из этой полосы моей жизни.

x x x

Найти работу мне бывало нетрудно, так как работать приходилось чернорабочим, а иногда и просто подёнщиком. Таким образом я добывал себе кусок хлеба.

При этом я часто думал: надо просто встать на точку зрения тех людей, которые, отряхнув с ног прах старой Европы, устремляются в Новый свет и там, на новой родине, добывают кусок хлеба какой угодно работой. Разделавшись со всеми предрассудками и убеждениями о сословной и профессиональной чести, освободившись от всяких традиций, они зарабатывают средства на пропитание там и так, где и как это возможно. Они вполне правы, что никакая работа не позорит человека. Так и я решил обеими ногами встать на землю и пробиться, во что бы то ни стало.

Очень скоро я убедился в том, что всегда и везде можно найти какую-нибудь работу, но также и в том, что всегда и везде её легко можно потерять.

Именно нестабильность заработка через некоторое время стала для меня самой трудной стороной моей новой жизни.

«Квалифицированного» рабочего выбрасывают на улицу не так часто, как чернорабочего; однако и он далеко не свободен от этой участи. Если он не оказывается без работы просто из-за отсутствия работы, то его часто настигает «локаут» или безработица в результате участия в забастовке.

Здесь необеспеченность заработка жёстко мстит за себя всему народному хозяйству.

Крестьянский парень, который переселяется в город, привлекаемый туда большей лёгкостью труда, более коротким рабочим днём и другими соблазнами города, сначала, приученный к более надёжному заработку, бросает работу лишь в том случае, когда имеет, по крайней мере, серьёзную надежду получить другую. Нужда в сельскохозяйственных рабочих велика, поэтому длительная безработица среди этих рабочих менее вероятна. Ошибочно думать, что молодой парень, отправляющийся в большой город, уже с самого начала сделан из худшего материала, чем тот, который крепко засел в деревне. Нет, напротив, опыт показывает, что переселяющиеся в город элементы деревни большей частью принадлежат к самым здоровым и энергичным натурам, а не наоборот. К этим «эмигрантам» надо отнести не только тех, кто эмигрирует за океан, в Америку, но и тех молодых парней, которые решаются бросить свою деревню и отправиться искать счастья в большом городе. Они также берут на себя большой риск. Большей частью такой деревенский парень приходит в большой город, имея в кармане кое-какие деньжонки. Ему не приходится дрожать за себя, если, по несчастью, он не найдёт работы сразу. Хуже становится его положение, если, найдя работу, он её быстро потеряет. Найти новую работу, особенно зимой, трудно, если не невозможно. Несколько недель он ещё продержится. Он получит пособие по случаю безработицы из кассы своего профсоюза и ещё продержится некоторое время. Но когда он израсходует последний грош, и когда профсоюзная касса перестанет платить ему пособие ввиду чрезмерной длительности его безработицы, тогда он попадает в большую нужду. Теперь ему приходится бродить по улицам на голодный желудок, заложить и продать последнее; его одежда становится ветхой, сам он начинает всё больше и больше опускаться физически, а затем и морально. Если он ещё останется без крова (а это зимой случается особенно часто), его положение становится уже прямо бедственным. Наконец, он опять найдёт кое-какую работу, но игра повторяется сначала. Во второй раз его несчастье разыграется в том же порядке. В третий раз удары судьбы будут ещё сильней. Постепенно он научится относиться к своему необеспеченному положению всё более и более безразлично. Наконец, повторение всего этого входит в привычку.

Энергичный и работящий парень, именно «благодаря» этому, постепенно совершенно меняет свой облик. Из трудящегося человека он становится простым инструментом тех, кто начинает использовать его в своих низких корыстных целях. Без всякой вины ему так часто приходилось быть безработным, что он начинает считать так: месяцем больше или меньше ? всё равно. В конце концов, он начинает с безразличием относиться не только к вопросам своего непосредственного бытия и заработка, но и к вопросам, связанным с уничтожением государственных, общественных и общекультурных ценностей. Ему уже ничего не стоит принимать участие в забастовках, но и ничего не стоит относиться к забастовкам совершенно безразлично.

Этот процесс я имел возможность собственными глазами наблюдать на тысяче примерах. Чем больше я наблюдал эту игру, тем больше во мне росло отвращение к миллионному городу, который сначала так жадно притягивает к себе людей, чтобы их потом так жестоко оттолкнуть и уничтожить.

Когда эти люди приходят в город, их как бы с радостью причисляют к «населению» столицы, но стоит им подольше остаться в этом городе, как он перестаёт интересоваться ими.

Меня также жизнь в этом мирового значения городе изрядно потрепала, и на своей шкуре я должен был испытать достаточное количество материальных и моральных ударов судьбы. Ещё в одном я убедился здесь: быстрые переходы от работы к безработице и обратно, связанные с этим вечные колебания в твоём маленьком бюджете, ? разрушают чувство бережливости и вообще лишают вкуса к разумному устройству своей жизни. Человек постепенно приучается в хорошие времена жить припеваючи, в плохие ? голодать. Голод приучает человека к тому, что как только в его руки попадают некоторые деньги, он обращается с ними совершенно нерасчётливо и теряет способность к самоограничению. Стоит ему только получить какую-нибудь работёнку и заработать немного деньжонок, как он самым легкомысленным образом тотчас же пускает свой заработок в трубу. Это опрокидывает всякую возможность рассчитывать свой маленький бюджет хотя бы только на неделю. Заработанных денег сначала хватает на пять дней из семи, затем только на три дня и, наконец, дело доходит до того, что спускаешь свой недельный заработок в течение одного дня.

А дома часто ждут жена и дети. Иногда и они втягиваются в эту нездоровую жизнь, особенно если муж относится к ним по-хорошему, и даже по-своему любит их. Тогда они все вместе, в течение одного, двух или трёх дней, спускают весь недельный заработок. Пока есть деньги, они едят и пьют, а затем, вторую часть недели, вместе голодают. В эту вторую часть недели жена бродит по соседям, чтобы занять несколько грошей, делает небольшие долги у лавочника и всячески изворачивается, чтобы как-нибудь прожить последние дни недели. В обеденный час сидят за столом при полупустых тарелках, а часто голодают совершенно. Ждут новой получки, о ней говорят, строят планы и, голодая, мечтают уже о том, когда наступит новый счастливый день и недельный заработок опять будет спущен в течение нескольких часов.

Маленькие дети уже в самом раннем своём детстве знакомятся с этой нищетой.

Но особенно плохо кончается дело, если муж отрывается от семьи и если мать семейства ради своих детей начинает борьбу против мужа из-за такого образа жизни. Тогда начинаются споры и раздоры. И чем больше муж отчуждается от жены, тем ближе он знакомится с алкоголем. Каждую субботу он пьян. Из инстинкта самосохранения, из привязанности к своим детям мать семейства начинает вести бешеную борьбу за те жалкие гроши, которые ей приходится вырывать у мужа, большей частью по пути с фабрики в трактир. В воскресенье или в понедельник ночью он, наконец, придёт домой пьяный, злой, спустивший всё до гроша. Тогда происходят сцены, от которых упаси нас, Боже.

На тысяче примерах мне самому приходилось наблюдать всё это. Сначала это меня злило и возмущало, потом я научился понимать тяжёлую трагедию этих страданий и видеть более глубокие причины, их порождающие. ? Несчастные жертвы плохих общественных условий!

Ещё хуже были тогда жилищные условия. Жилищная нужда венского чернорабочего была просто ужасна. Ещё и сейчас дрожь пробегает по моей спине, когда я вспоминаю о тех казармах, где массами жили эти несчастные, о тех тяжёлых картинах нечистоты, грязи и ещё многого худшего, какие мне приходилось наблюдать.

Что хорошего можно ждать от того момента, когда из этих казарм, в один прекрасный день, устремится безудержный поток обозлённых рабов, о которых беззаботный город даже не думает?

Да, беззаботен этот мир богатых.

Беззаботно относится он к ходу вещей, даже не помышляя о том, что рано или поздно судьба принесёт возмездие, если только люди вовремя не подумают о том, что нужно как-то её умилостивить.

Как благодарен я теперь провидению за то, что оно дало мне возможность пройти через эту школу! В этой школе мне не пришлось саботировать всё то, что было мне не по душе. Эта школа воспитала меня быстро и основательно.

Если я не хотел совершенно разочароваться в тех людях, которые меня тогда окружали, я должен был начать различать между условиями их жизни и теми причинами, которые порождали эти условия. Только в этом случае можно было всё это перенести, не впав в отчаяние. Только так я мог видеть перед собой не только людей, тонущих в нищете и грязи, но и печальные результаты печальных законов. А тяготы моей собственной жизни и собственной борьбы за существование, которая также была нелегка, избавили меня от опасности впасть в простую сентиментальность по этому поводу. Я отнюдь не капитулировал и не опускал рук, видя закономерные результаты определённых общественных устоев. Нет, так не следует понимать мои слова.

Уже тогда я убедился, что здесь к цели ведёт только двойной путь: глубочайшее чувство социальной ответственности, направленное к созданию лучших условий нашего общественного развития, в сочетании с суровой решительностью уничтожать того горбатого, которого исправить может только могила.

Ведь и природа сосредоточивает всё своё внимание не на том, чтобы поддерживать существующее, а на том, чтобы обеспечить ростки будущего. Так и в человеческой жизни нам нужно меньше думать о том, чтобы искусственно облагораживать существующее зло (что в 99 случаях из ста, при нынешней человеческой натуре, невозможно), чем о том, чтобы расчистить путь для будущего более здорового развития.

Уже во время моей венской борьбы за существование мне стало ясно, что общественная деятельность никогда и ни при каких обстоятельствах не должна сводиться к смешной и бесцельной благотворительности, она должна сосредоточиться на устранении тех коренных недостатков в организации нашей хозяйственной и культурной жизни, которые неизбежно приводят или, по крайней мере, могут приводить отдельных людей к вырождению. Кто плохо понимает действительные причины этих общественных явлений, тот именно поэтому и затрудняется или колеблется в необходимости применить самые радикальные, самые жёсткие средства для уничтожения этих опасных для государственной жизни явлений.

Эти колебания, эта неуверенность в себе, в сущности, вызваны чувством своей собственной вины, собственной ответственности за то, что эти бедствия и трагедии имеют место; эта неуверенность парализует волю и мешает принять, какое бы то ни было, серьёзное твёрдое решение, а слабость и неуверенность в проведении необходимых мер только затягивают несчастье.

Когда наступает эпоха, которая не чувствует сама себя виновной за всё это зло, ? только тогда люди обретают необходимую внутреннюю уверенность и силу, чтобы жёстко и беспощадно вырвать всю худую траву из поля вон. У тогдашнего же австрийского государства почти не было никакого социального законодательства; его слабость в борьбе против всех этих процессов вырождения прямо бросалась в глаза.

x x x

Мне трудно сказать, что в те времена меня больше возмущало:

экономические бедствия окружающей меня тогда среды, её нравственно и морально низкий уровень, или степень её культурного падения. Как часто наши буржуи впадают в негодование относительно морали, когда им из уст какого-нибудь несчастного бродяги приходится услышать заявление, что ему, в конце концов, безразлично, германец он или нет, что он везде чувствует себя одинаково хорошо или плохо в зависимости от того, имеет ли он кусок хлеба.

По поводу такого «недостатка национальной гордости» в этих случаях много морализируют, зачастую не стесняясь крепких выражений. Но много ли поразмыслили эти «национально гордые люди» над тем, чем, собственно, объясняется то обстоятельство, что сами они думают и чувствуют иначе?

Много ли поразмыслили они над тем, какое количество отдельных приятных воспоминаний из всех областей их культурной и творческой жизни дало им то впечатление о величии их родины, их нации, которое и создало для них приятное ощущение принадлежать именно к этому Богом избранному народу? Подумали ли они о том, насколько эта гордость за своё отечество зависит от того, что они ? имели реальную возможность познакомиться с его величием во всех областях?

Думают ли наши буржуазные слои о том, в каких до смешного малых размерах созданы эти реальные предпосылки для нашего «народа»?

Пусть не приводят нам того аргумента, что-де «и в других странах дело обстоит так же», и «однако там рабочий дорожит своей родиной». Если бы даже это было так, это ещё не служит оправданием нашей бездеятельности. Но это не так, ибо то, что мы у французов, например, называем «шовинистическим воспитанием», на деле ведь является не чем другим, как только чрезмерным подчёркиванием величия Франции во всех областях культуры или, как французы любят говорить, «цивилизации». Молодого француза воспитывают не в «объективности», а в самом субъективном отношении, какое только можно себе представить, ко всему тому, что должно подчеркнуть политическое или культурное величие его родины.

Такое воспитание, конечно, должно относиться только к самым общим, общественно значимым вопросам, и если необходимо, то память в этом отношении нужно непрерывно упражнять, дабы, во что бы то ни стало, вызвать соответствующее чувство в народе.

А у нас мы не только упускаем сделать необходимое, но мы ещё разрушаем то немногое, что имеем счастье узнать в школе. Если нужда и несчастья не вытравили из памяти народа все лучшие воспоминания о прошлом, то мы, всё равно, постараемся проводимой политикой отравить его настолько, чтобы он позабыл о них.

Представьте себе только конкретно:

в подвальном помещении, состоящем из двух полутёмных комнат, живёт рабочая семья из семи человек. Из пятерых детей младшему, скажем, три года. Это как раз тот возраст, когда первые впечатления воспринимаются очень остро. У даровитых людей воспоминания об этих годах живы до самой старости. Теснота помещения создаёт крайне неблагоприятную обстановку. Споры и ссоры возникают уже из-за одной этой тесноты. Эти люди не просто живут вместе, а они давят друг друга. Малейший спор, который в более свободной квартире разрешился бы просто тем, что люди разошлись бы в разные концы, в этой обстановке зачастую приводит к бесконечной грызне. Дети ещё кое-как переносят эту обстановку; они тоже спорят и дерутся в этой обстановке очень часто, но быстро забывают эти ссоры. Когда же ссорятся и спорят старшие, когда это происходит изо дня в день, когда это принимает самые отвратительные формы, тогда эти тяжкие методы наглядного обучения неизбежно сказываются и на детях. Ну, а когда взаимная грызня между отцом и матерью доходит до того, что отец в пьяном состоянии грубо обращается с матерью, или даже бьёт её, тогда люди, не жившие в такой обстановке, не могут даже представить себе, к каким последствиям всё это приводит. Уже шестилетний ребёнок в этой обстановке узнаёт вещи, которые и взрослому могут внушить только ужас. Морально отравленный, физически недоразвитый, зачастую вшивый, такой молодой гражданин отправляется в школу. Кое-как он научается читать и писать, но это ? всё. О том, чтобы учиться дома, в такой обстановке не может быть и речи. Напротив. Отец и мать в присутствии детей ругают учителя и школу в таких выражениях, которые и передать нельзя. Вместо того чтобы помогать ребятам учиться, родители склонны скорей положить их на колени и высечь. Всё, что приходится несчастным детям слышать в такой обстановке, отнюдь не внушает им уважения к окружающему миру. Ни одного доброго слова не услышат они здесь о человечестве вообще. Все учреждения, все власти здесь подвергаются только самой жёсткой и грубой критике, ? начиная от учителя и кончая главой государства. Родители ругают всех и вся ? религию и мораль, государство и общество ? и всё это, зачастую, в самой грязной форме. Когда такой паренёк достиг 14 лет и закончил школу, то большей частью уже бывает трудно решить, что в нём преобладает: невероятная глупость, ибо ничему серьёзному он научиться в школе не мог, или грубость, часто связанная уже в этом возрасте с такой безнравственностью, что волосы становятся дыбом.

У него уже сейчас нет ничего святого. Ничего великого в жизни он не видел, и он заранее знает, что в дальнейшем всё пойдёт ещё хуже в той жизни, в которую он сейчас вступает.

Трёхлетний ребёнок превратился в 15-летнего подростка. Авторитетов для него нет никаких. Ничего, кроме нищеты и грязи, этот молодой человек не видел, ? ничего такого, что могло бы ему внушить энтузиазм и стремление к более высокому.

Но теперь ему ещё придётся пройти через более суровую школу жизни.

Теперь для него начинаются те самые мучения, через которые прошёл его отец. Он шляется весь день, где попало. Поздно ночью он возвращается домой. В виде развлечения он избивает то несчастное существо, которое называется его матерью. Он разражается потоками грубейших ругательств. Наконец, подвернулся «счастливый случай» и он попал в тюрьму для малолетних, где его «образование» получит полировку.

А наши богобоязненные буржуи, при этом, ещё удивляются, «почему у этого гражданина нет достаточного национального энтузиазма?».

Наше буржуазное общество спокойно смотрит на то, как в театре и в кино, в грязной литературе и в сенсационных газетах изо дня в день отравляют народ. И после этого оно ещё удивляется, почему массы нашего народа недостаточно нравственны, почему проявляют они «национальное безразличие». Как будто, в самом деле, грязная литература, грубые сенсации, киноэкран могут заложить здоровые основы патриотического воспитания народной массы.

Что мне раньше и не снилось, то я в те времена понял быстро и основательно.

Вопрос о здоровом национальном сознании народа есть, в первую очередь, вопрос о создании здоровых социальных отношений как фундамента для правильного воспитания индивида. Ибо только тот, кто через воспитание в школе познакомился с культурным, хозяйственным и, прежде всего, политическим величием собственного отечества, сможет проникнуться внутренней гордостью по поводу того, что он принадлежит к данному народу. Бороться я могу лишь за то, что я люблю. Любить могу лишь то, что я уважаю, а уважать лишь то, что я, по крайней мере, знаю.

x x x

В своей ранней юности я слышал о социал-демократии лишь очень немного, и то, что я слышал, было искажено.

То обстоятельство, что социал-демократия вела борьбу за всеобщее тайное избирательное право, меня внутренне радовало. Мой разум и тогда подсказывал мне, что это должно повести к ослаблению габсбургского режима, который я так ненавидел. Я был твёрдо уверен, что придунайская монархия не может держаться иначе, как жертвуя интересами австрийских германцев. Я знал, что даже ценой медленной славянизации германцев Австрии, всё-таки, ещё не гарантировано создание действительно жизнеспособного государства по той простой причине, что сама государственность славянского элемента находится под большим сомнением. Именно ввиду всего этого я и приветствовал всё то, что, по моему мнению, должно было вести к краху невозможного, попирающего интересы 10 миллионов германцев, обречённого на смерть государства. Чем больше межнациональная грызня и борьба различных языков разгоралась и разъедала австрийский парламент, тем ближе был час будущего распада этого «вавилонского» государства, а тем самым приближался и час освобождения моего австро-германского народа. Только так в тогдашних условиях рисовался мне путь присоединения австрийских германцев к Германии.

Таким образом, эта деятельность социал-демократии не была мне антипатичной. Кроме того, я был ещё тогда достаточно неопытен и глуп, чтобы думать, что социал-демократия заботится об улучшении материального положения рабочих. И это, конечно, в моём представлении говорило больше за неё, нежели против неё. Что меня тогда более всего отталкивало от социал-демократии, так это её враждебное отношение к борьбе за германские интересы, её унизительное выслуживание перед славянскими «товарищами», которые охотно принимали практические уступки лебезивших перед ними австрийских с.-д., но, вместе с тем, третировали их свысока, как того, впрочем, вполне заслуживали эти навязчивые попрошайки.

Когда мне было 17 лет, слово «марксизм» мне было мало знакомо, слова же «социал-демократия» и «социализм» казались мне одинаковыми по смыслу. И тут понадобились тяжёлые удары судьбы, чтобы у меня открылись глаза на этот неслыханный обман народа.

До тех пор я наблюдал социал-демократическую партию только как зритель, во время массовых демонстраций. Я ещё не имел ни малейшего представления о действительном направлении взглядов её сторонников, я не понимал ещё сути её учения. Только теперь я сразу пришёл в соприкосновение с ней и смог близко познакомиться с продуктами её воспитания и её мировоззрения. То, что в другой обстановке потребовало бы, может быть, десятилетий, я теперь получил за несколько месяцев. Я понял, что за фразами о социальной добродетели и любви к ближнему скрывается настоящая чума, от заражения которой надо, как можно скорей, освободить Землю под страхом того, что иначе Земля легко может стать свободной от человечества.

Моё первое столкновение с социал-демократами произошло на стройке, где я работал.

Уже с самого начала отношения сложились очень невесело. Моя одежда была ещё в относительном порядке, язык мой был вежлив и всё моё поведение сдержанно. Я всё ещё так сильно был погружён в самого себя, что мало думал об окружающем. Я искал работу только для того, чтобы не умереть голодной смертью и иметь возможность, хотя бы медленно и постепенно, продолжать своё образование. Может быть, я ещё долго не думал бы о своём окружении, если бы уже на третий или на четвёртый день не произошло событие, которое сразу же заставило меня занять определённую позицию, ? меня пригласили вступить в профессиональную организацию ? в профсоюз.

Мои сведения о профсоюзе в те времена были равны нулю. Я ничего не мог бы тогда сказать ни о целесообразности, ни о нецелесообразности его существования. Но так как мне сказали, что вступить в организацию я обязан, то я предложение отклонил. Свой ответ я мотивировал тем, что вопроса я пока не понимаю, но принудить себя, к какому бы то ни было шагу, я не позволю. Вероятно, благодаря первой половине моей мотивировки меня не выбросили со стройки сразу. Вероятно, надеялись на то, что через несколько дней меня удастся переубедить или запугать. В обоих случаях они основательно ошиблись. Прошли ещё две недели, и теперь я бы не мог себя заставить вступить в профсоюз, даже если бы этого захотел. В течение этих двух недель я достаточно близко познакомился с моим окружением. Теперь никакая сила в мире не могла бы принудить меня вступить в организацию, представителей которой я за это время увидел в столь неблагоприятном свете.

Первые дни мне было тяжело.

В обеденный час часть рабочих уходила в ближайшие трактирчики, а другая оставалась на стройке и там съедала свой скудный обед. Это были женатые рабочие, которым их жёны приносили сюда, в ветхой посуде, жидкий обед. К концу недели эта вторая часть становилась всё больше; почему? ? это я понял лишь впоследствии. Тогда начинались политические споры.

Я в сторонке выпивал свою бутылку молока и съедал свой кусок хлеба. Внимательно изучая своё окружение, я раздумывал над своей несчастной судьбой. Тем не менее, того, что я слышал, было более чем достаточно. Частенько мне казалось, что эти господа нарочно собираются поближе ко мне, чтобы заставить меня высказать то или другое мнение. То, что я слышал кругом, могло меня только сильно раздражить. Они отвергали и проклинали всё: нацию ? как изобретение капиталистических «классов» ? как часто приходилось мне слышать это слово; отечество ? как орудие буржуазии для эксплуатации рабочих; авторитет законов ? как средство угнетения пролетариата; школу ? как учреждение, воспитывающее рабов, а также и рабовладельцев; религию ? как средство обмана обречённого на эксплуатацию народа; мораль ? как символ глупого, овечьего терпения и т. д. Словом, в их устах не оставалось ничего чистого и святого; всё, буквально всё, они вываливали в ужасной грязи.

Сначала я пытался молчать, но, в конце концов, молчать больше было нельзя. Я начал высказываться, начал возражать. Тут мне, прежде всего, пришлось убедиться в том, что, пока я сам не приобрёл достаточных знаний и не овладел спорными вопросами, ? переубедить, кого бы то ни было, было совершенно безнадёжно. Тогда я начал рыться в тех источниках, откуда они черпали свою сомнительную «мудрость». Я стал читать книгу за книгой, брошюру за брошюрой.

Но на стройке споры становились всё горячей. С каждым днём я выступал всё лучше, ибо теперь имел уже больше сведений об их собственной науке, чем мои противники. Но очень скоро наступил день, когда мои противники применили то испытанное средство, которое, конечно, легче всего побеждает разум, ? силовой террор. Некоторые из руководителей моих противников поставили предо мной на выбор: либо немедленно покинуть стройку добровольно, либо они меня выбросят оттуда. Так как я был совершенно один, и сопротивление было бессмысленно, я предпочёл избрать первое и ушёл со стройки умудрённый опытом.

Я ушёл полный омерзения, но, вместе с тем, всё это происшествие настолько меня захватило, что для меня стало совершенно невозможным просто забыть всё это. Нет, этого я так не оставлю. Первое чувство возмущения скоро вновь сменилось упрямым желанием дальнейшей борьбы. Я решился, несмотря ни на что, опять пойти на другую стройку. К этому решению меня побудила ещё и нужда. Прошло несколько недель, я израсходовал все свои скудные запасы, и безжалостный голод толкал к действию. Хотя и против воли, я должен был идти на стройку. Игра повторилась снова. Финал был такой же, как и в первый раз.

Помню, что во мне происходила внутренняя борьба: разве это, в самом деле, люди, разве достойны они принадлежности к великому народу?

Мучительный вопрос! Ибо, если ответить на этот вопрос утвердительно, тогда борьба за народ просто не стоит труда и тех жертв, которые лучшим людям приходится приносить за таких негодяев. Если же ответить на этот вопрос отрицательно, тогда окажется, что наш народ слишком уж беден людьми.

В те дни мне казалось, что эта масса людей, которых нельзя даже причислить к сынам народа, угрожающе возрастает, как лавина, и это вызывало во мне тяжёлое беспокойное чувство.

С совсем другими чувствами наблюдал я теперь массовую демонстрацию венских рабочих, проходившую по какому-то поводу в эти дни. В течение двух часов я стоял и наблюдал, затаив дыхание, этого бесконечных размеров человеческого червя, который в течение двух часов ползал перед моими глазами. Подавленный этим зрелищем, я, наконец, покинул площадь и отправился домой. По дороге я, в окне табачной лавочки, увидел «Рабочую газету» ? центральный орган старой австрийской социал-демократии. В одном дешёвеньком народном кафе, где я часто бывал, чтобы читать газеты, этот орган также всегда лежал на столе. Но до сих пор я никак не мог заставить себя подержать в руках более чем 1 - 2 минуты эту гнусную газету, весь тон которой действовал на меня, как духовный купорос. Теперь, под тягостным впечатлением, вынесенным от демонстрации, какой-то внутренний голос заставил меня купить газету и начать её основательно читать. Вечером я принял меры, чтобы обеспечить себе регулярное получение этой газеты. И, несмотря на вспышки гнева и негодования, стал теперь регулярно вникать в эту концентрированную ложь.

Чтение ежедневной социал-демократической прессы позволило мне понять ход мыслей социал-демократии и её внутреннюю сущность больше, чем знакомство с её теоретической литературой.

В самом деле, какая большая разница между этой прессой и чисто теоретической литературой социал-демократии, где встретишь море фраз о свободе, красоте и «достоинстве», где нет конца словам о гуманности и морали, ? и всё это с видом пророков, и всё это ? скотски-грубым языком ежедневной с.-д. прессы, работающей при помощи самой низкой клеветы и самой виртуозной, чудовищной лжи. Теоретическая литература рассчитана на глупеньких святош из рядов средней и высшей «интеллигенции», ежедневная печать ? на массу.

Мне лично углубление в эту литературу и прессу принесло ещё более прочное сознание привязанности к моему народу.

То, что меня раньше приводило к непроходимой пропасти, теперь стало поводом к ещё большей любви.

При наличии такой чудовищной работы по отравлению мозгов, только дурак может осуждать тех, кто падает жертвой этого околпачивания. Чем более в течение ближайших лет я приобретал идейную самостоятельность, тем более росло во мне понимание внутренних причин успеха социал-демократии. Теперь я понял всё значение, какое имеет в устах социал-демократии её скотски грубое требование к рабочим ? выписывать только «красные» газеты, посещать только «красные» собрания, читать только «красные» книги. Практические результаты этого мерзкого учения я видел теперь своими глазами с полной ясностью.

Психика широких масс совершенно невосприимчива к слабому и половинчатому. Душевное восприятие женщины менее доступно аргументам абстрактного разума, чем неподдающимся определению инстинктивным стремлениям к дополняющей её силе; женщина гораздо охотнее покорится сильному, чем сама станет покорять себе слабого. Да и масса больше любит властелина, чем того, кто у неё чего-нибудь просит. Масса чувствует себя более удовлетворённой таким учением, которое не терпит рядом с собой никакого другого, нежели допущением различных либеральных вольностей. Большей частью масса не знает, что ей делать с либеральными вольностями, и даже чувствует себя, при этом, покинутой. На бесстыдство её духовного терроризирования со стороны социал-демократии масса реагирует так же мало, как и на возмутительное злоупотребление её человеческим правом и свободой. Она не имеет ни малейшего представления о внутреннем безумии всего учения, она видит только беспощадную силу и скотски грубое выражение этой силы, перед которой она, в конце концов, пасует.

Если учению социал-демократии будет противопоставлено учение более правдивое, и проводимое с такой же силой и скотской грубостью, это учение победит, хотя и после тяжёлой борьбы.

Не прошло и двух лет, как мне стало совершенно ясно само учение социал-демократии, а также технология, при помощи которой она его внедряет в массы.

Я хорошо понял тот бесстыдный идейный террор, который эта партия применяет против буржуазии, неспособной противостоять ему ни физически, ни морально. По условному знаку начинается настоящая канонада лжи и клеветы против того противника, который в данный момент кажется социал-демократии более опасным, и это продолжается до тех пор, пока у стороны, подвергшейся нападению, не выдерживают нервы и, чтобы получить передышку, она приносит в жертву то или другое лицо, наиболее ненавистное социал-демократии. Глупцы! Никакой передышки они, на деле, всё равно не получат. Игра начинается снова и продолжается до тех пор, пока страх перед этими одичалыми псами не парализует всякую волю.

Социал-демократия по собственному опыту хорошо знает цену силе, и поэтому она с наибольшей яростью выступает именно против тех, у кого она, в той или иной мере, подозревает это редкое качество; и наоборот, она охотно хвалит те слабые натуры, которые она встречает в рядах противника. Иногда она делает это осторожно, иногда громче и смелей ? в зависимости от предполагаемых духовных качеств данного лица.

Социал-демократия предпочитает иметь против себя безвольного и бессильного гения, нежели натуру сильную, хотя и скромную по идейному размаху.

Но более всего ей, конечно, нравятся противники, которые являются и слабохарактерными, и слабоголовыми.

Она умеет создать иллюзию, будто уступить ей ? это единственный способ сохранить спокойствие; а сама, в то же время, умно и осторожно продолжает наступать, захватывая одну позицию за другой, то при помощи тихого шантажа, то путём прямого воровства (в такие минуты, когда общее внимание направлено в другую сторону), то пользуясь тем, что противник не желает слишком дразнить социал-демократию, создавать большие сенсации и т. п. Эта тактика социал-демократии исчерпывающим образом использует все слабости противника. Эта тактика с математической точностью должна вести к успеху, если только противная сторона не научится против ядовитых газов бороться ядовитыми же газами.

Натурам слабым надо, наконец, объяснить, что здесь дело идёт к тому, ? быть или не быть.

Столь же понятным стало мне значение силового террора по отношению к отдельным лицам и к массе.

Здесь также имеет место совершенно точный учёт психологических последствий.

Террор в мастерской, на фабрике, в зале собрания или на массовых демонстрациях всегда будет иметь успех, если ему не будет противопоставлен террор такой же силы.

Тогда, конечно, с.-д. партия подымет ужасный вой. Она, издавна отрицающая всякую государственную власть, теперь обратится к ней за помощью и, опять-таки, наверняка кое-чего добьётся, ? среди «высших» чиновников она найдёт ослов, которые помогут этой чуме бороться против своего единственно серьёзного противника, ибо эти ослы будут надеяться, таким образом, заслужить себе некоторое благоволение в глазах социал-демократии.

Какое впечатление этакий успех производит на широкую массу, как сторонников, так и противников социал-демократии, может понять только тот, кто знает народную душу не из книг, а из живой действительности. В рядах сторонников социал-демократии достигнутая победа воспринимается как доказательство её глубокой правоты. Противники же социал-демократии впадают в отчаяние и перестают верить в возможность дальнейшего сопротивления вообще.

Чем больше я знакомился с методами силового террора, применяемого социал-демократией, тем меньше я мог возмущаться теми сотнями тысяч людей из массы, которые стали его жертвой.

Тогдашнему периоду моей жизни я более всего обязан тем, что он вернул мне мой собственный народ, что он научил меня различать между обманщиками и жертвами обмана.

Не чем другим, как жертвами, нельзя считать этих людей, ставших добычей обманщиков. Выше я обрисовал неприглядными штрихами жизнь «низших» слоёв. Но моё изложение было бы неполным, если бы я тут же не подчеркнул, что в этих же «низах» я видел и светлые точки, что я не раз там наталкивался на образцы редкого самопожертвования, вернейшей дружбы, изумительной неприхотливости и скромности ? особенно среди рабочих старшего поколения. В молодом поколении рабочих эти добродетели были более редки, ибо на них гораздо большее оказывают влияние отрицательные стороны больших городов; но и среди молодых рабочих я нередко встречал многих, у которых здоровое нутро брало верх над низостями и убожеством жизни. Если эти зачастую очень хорошие и добрые люди вступили, всё-таки, в ряды политических врагов нашего народа и, таким образом, помогали противнику, то это объясняется только тем, что они не поняли низости учения социал-демократии. Да и не могли понять, ибо мы никогда не потрудились подумать об этих людях, а окружающая обстановка оказывалась сильней, чем, порой, добрая воля этих слоёв. В лагерь социал-демократии этих людей загоняла, несмотря ни на что, нужда.

Бесчисленное количество раз наша буржуазия самым бездарным образом, а зачастую самым злонравным образом выступала против очень скромных и по-человечески справедливых требований ? часто, при этом, без всякой пользы для себя, и даже без какой бы то ни было перспективы получить какую-либо пользу. И вот, «благодаря» именно этому, даже приличные рабочие из профсоюзов загонялись на арену политической деятельности.

Можно сказать с уверенностью, что миллионы рабочих сначала были внутренне враждебны социал-демократической партии, но их сопротивление было побеждено тем ? порой совершенно безмозглым ? поведением буржуазии, которое выражалось в полном и безусловном отказе пойти навстречу, какому бы то ни было, их социальному требованию. В конце концов, этот отказ пойти на какое бы то ни было улучшение условий труда, принять меры против травматизма на производстве, ограничить детский труд, создать условия защиты женщины в те месяцы, когда она носит под сердцем будущего «сына отечества», ? всё это только помогало социал-демократии, которая с благодарностью регистрировала каждый такой отказ и пользовалась этими настроениями имущих классов, чтобы загонять массы в социал-демократический капкан. Наши буржуазные политики никогда не смогут замолить этих своих грехов. Отклоняя все попытки исправить социальное зло, организуя сопротивление всем этим попыткам, эти политики сеяли ненависть и давали, таким образом, оправдание заявлениям смертельных врагов нашего народа, что-де только с.-д. партия действительно думает об интересах трудящихся масс. Эти политики, таким образом, и создали моральное оправдание существованию профсоюзов, т. е. тех организаций, которые издавна служат главной опорой с.-д. политической партии.

В годы моего венского учения я был вынужден, ? хотел ли я того или нет, ? занять определённую позицию по вопросу о профсоюзах.

Так как я смотрел на профсоюз как на неотъемлемую часть с.-д. партии, то моё решение было быстро и… неправильно.

Я отнёсся к профсоюзам начисто отрицательно.

Но и в этом очень важном вопросе сама судьба дала мне ценные уроки.

В результате, первое моё мнение было опрокинуто.

Имея 20 лет от роду, я научился различать между профсоюзами как средством защиты общих социальных прав трудящихся и средством завоевания лучших условий жизни для рабочих отдельных профессий, и профсоюзами как инструментами политической партии и классовой борьбы.

То обстоятельство, что социал-демократия поняла громадное значение профсоюзного движения, обеспечило ей распоряжение этим инструментом и, тем самым, ? успех; то обстоятельство, что буржуазия этого не поняла, ? стоило ей потери политической позиции. Буржуазия в своей надменной слепоте надеялась простым «отрицанием» профсоюзов помешать логичному развитию событий. На деле же вышло только то, что она направила это развитие на путь, противный логике. Что профсоюзное движение, само по себе, будто бы враждебно отечеству ? это нелепость и, сверх того, неправда. Правильно обратное. Пока профсоюзная деятельность имеет целью улучшение жизни целого сословия, которое является одной из главных опор нации, это движение не только не враждебно отечеству и государству, напротив, оно «национально» в лучшем смысле этого слова. Такое профсоюзное движение помогает созданию социальных предпосылок, без которых общенациональное воспитание вообще невозможно. Такое профессиональное движение приобретает ту громадную заслугу, что помогает победить социальную болезнь, уничтожает в корне бациллы этой болезни и, таким образом, содействует общему оздоровлению народного организма.

Таким образом, спорить о необходимости профсоюзов поистине пустое дело.

Пока среди работодателей есть люди с недостаточным социальным пониманием или, тем более, с плохо развитым чувством справедливости и права, задача руководителей профсоюзов, которые ведь тоже являются частью нашего народа, заключается в том, чтобы защищать интересы общества от жадности и неразумия отдельных лиц. Сохранить верность народа своей нации и его веру в справедливость так же важно, как сохранить здоровый народ.

И то, и другое подтачивается теми предпринимателями, которые не чувствуют себя членами всего общественного организма. Ибо гнусная жадность и эгоизм порождают глубокий вред для будущего.

Устранить причины такого развития, это ? заслуга перед нацией, а не наоборот.

Пусть не говорят нам, что каждый отдельный рабочий имеет полное право сделать надлежащие выводы из той действительной или мнимой несправедливости, которую в отношении него творят, т. е. покинуть данного предпринимателя и уйти. Нет! Это ерунда. Это только попытка отвлечь внимание от важного вопроса. Одно из двух: или устранение плохих, антиобщественных условий лежит в интересах нации, или ? нет. Если да, то бороться против этого зла надо теми средствами, которые обещают успех. Отдельный рабочий никогда не в состоянии защитить свои интересы от произвола крупных предпринимателей. Здесь речь идёт не о победе высшего права. Если бы обе стороны стояли на одной точке зрения, то не было бы и самого спора. Здесь речь идёт о вопросе более значимом. Если бы это было не так, если бы с обеих сторон было в наличии чувство справедливости, спор был бы разрешён честным образом, или, точнее, он бы и вообще не возник.

Нет, если несправедливое или незаконное обращение с человеком зовёт его к сопротивлению, то эта борьба может разрешаться лишь при помощи большей или меньшей силы до тех пор, пока не будет создана законная судебная инстанция для уничтожения такого зла. Но из этого вытекает, что для сколько-нибудь успешной борьбы с несправедливым предпринимательством и его объединённой силой, рабочий должен выступать не как отдельное лицо, иначе не может быть и речи о победе.

Ясно, что профсоюзная организация могла бы вести к укреплению социальной идеи в практической жизни и, тем самым, к устранению тех причин, которые вызывают раздражение масс и постоянно порождают поводы к недовольству и жалобам.

Если это сейчас не так, то большей частью вину за это несут те, кто мешает устранению общественного зла путём законодательства. Вина лежит на тех, кто употребляет всё своё политическое влияние, чтобы помешать такому законодательству.

Чем больше буржуазные политики не понимали или, вернее, не хотели понять значения профсоюзной организации и ставили ей всё новые препятствия, тем увереннее социал-демократия забирала это движение в свои руки. С большой дальновидностью она создала для себя прочную базу, которая в критическую минуту уже не раз оказывалась её последней защитой. Конечно, при этом, изначальная цель профсоюзного движения постепенно сошла на нет, что открыло дорогу для его использования в новых целях.

Социал-демократия никогда и не думала о том, чтобы сохранить за профсоюзным движением его изначальные задачи.

Нет, она об этом, конечно, не думала.

В её опытных руках, в течение нескольких десятилетий, это орудие защиты общественных прав человека превратилось в инструмент, направленный к разрушению национального хозяйства. Что при этом страдают интересы рабочих, ? социал-демократию нисколько не трогает. Применение экономических мер давления даёт возможность в области политики осуществлять шантаж. Социал-демократия достаточно бессовестна для того, чтобы этим пользоваться, а идущие за ней массы в достаточной мере обладают овечьим терпением, чтобы позволить ей это делать. Одно дополняет другое.

x x x

Уже на рубеже XX столетия профдвижение давно перестало служить своей изначальной задаче. Из года в год оно всё больше подчинялось социал-демократической политике и, в конце концов, превратилось исключительно в рычаг классовой борьбы. Его задачей стало изо дня в день наносить удары тому экономическому порядку, который с таким трудом едва-едва был построен. Подорвавши экономический фундамент государства, можно уже подготовить такую же судьбу и самому государству. С каждым днём профсоюзы стали всё меньше и меньше заниматься защитой действительных интересов рабочих. Политическая мудрость, в конце концов, подсказала их вожакам ту мысль, что улучшать экономическое положение рабочих вообще не стоит: если сильно поднять социальный и культурный уровень широких масс, то ведь, пожалуй, возникнет опасность, что, получив удовлетворение своих требований, эти массы не дадут больше использовать себя как безвольное орудие.

Эта перспектива внушала вожакам такую сильную боязнь, что они, в конце концов, не только перестали бороться за поднятие материального и культурного уровня рабочих, но самым решительным образом стали выступать против их поднятия.

Найти объяснения для такого, казалось бы, совершенно непонятного поведения им было не так трудно.

Они стали предъявлять такие громадные требования к предпринимателям, что те небольшие уступки, которые удавалось вырвать у предпринимателей, должны были показаться рабочим, относительно громадных требований, совершенно ничтожными. И вот рабочим стали, изо дня в день, доказывать ничтожество этих уступок и убеждать их в том, что здесь они имеют дело с дьявольским планом предпринимателей: уступив до смешного мало, ? отказать рабочим в удовлетворении их священных прав, да ещё ослабить, при этом, наступательный натиск рабочего движения. При скудных мыслительных способностях широкой массы, не приходится удивляться тому, что этот приём удавался.

В лагере буржуазии очень много возмущались по поводу лживости социал-демократической тактики, но сами представители буржуазии никакой серьёзной линии собственного поведения наметить не сумели. Казалось бы, что раз социал-демократия так трепещет перед каждым действительным улучшением положения рабочих, то надо было бы напрячь все силы именно в этом направлении и, тем самым, вырвать из рук апостолов классовой борьбы их слепое орудие.

Ничего подобного сделано не было. Вместо того чтобы перейти в наступление и взять позицию противника с бою, предпринимательские круги предпочли пятиться назад, ? уступать понемногу лишь под давлением противной стороны, и в самую последнюю минуту соглашаться лишь на такие совершенно недостаточные улучшения, которые, ввиду своей незначительности, никакого решающего действия оказать не могли, и которые, поэтому, социал-демократия могла легко отклонить. В действительности всё оставалось по-старому. Недовольство только выросло ещё больше.

Уже тогда так называемые «свободные профсоюзы» висели грозовым облаком над общеполитическим горизонтом и омрачали существование каждого отдельного трудящегося.

Свободные профсоюзы стали одним из ужаснейших орудий террора, направленных против независимости и прочности национального хозяйства, против незыблемости государства и свободы личности.

Именно свободные профсоюзы, в первую очередь, сделали то, что термин «демократия» стал нести в себе смешной и одновременно отвратительный смысл. Это они опозорили свободу, это они всей своей практикой послужили живой иллюстрацией к известным словам: «если ты не хочешь стать нашим товарищем, мы пробьём тебе череп». Вот какими рисовались мне уже тогда эти «друзья человечества». С годами этот мой взгляд расширился и углубился, изменять же его мне не пришлось.

x x x

Когда мой интерес к социальным проблемам пробудился, я стал со всей основательностью их изучать. Для меня открылся новый, доселе неизвестный мне мир.

В 1909 - 1910 гг. моё личное положение несколько изменилось, ? мне не приходилось больше работать чернорабочим, я мог теперь зарабатывать кусок хлеба другим путём. В это время я стал работать чертёжником и акварелистом. Как ни плохо это было в отношении заработка, ? его действительно едва хватало, чтобы жить, ? это было всё же недурно с точки зрения избранной мною профессии. Теперь я уже не возвращался вечером домой смертельно усталый и неспособный даже взять в руки книгу. Моя теперешняя работа шла параллельно с моей будущей профессией. Теперь я был, в некотором смысле, сам господином своего времени и мог распределять его лучше, чем раньше.

Я рисовал для заработка и учился для души.

Теперь я получил возможность, в дополнение к моим практическим наблюдениям, приобрести те теоретические знания, которые нужны для разрешения социальных проблем. Я стал изучать более или менее всё, что попадалось мне в руки, читал книги и углублялся в свои собственные размышления.

Теперь я думаю, что окружавшие меня тогда люди, несомненно, считали меня чудаком.

Что при этом я со всей страстью и любовью отдавался строительному искусству, ? понятно само собой. Это искусство, наряду с музыкой, казалось мне тогда королём всех искусств, ? занятие этим искусством при таких обстоятельствах было для меня не «трудом», а высшим счастьем. Я мог до самой глубокой ночи читать или чертить, не уставая. Во мне всё крепла вера, что, хотя и через много лет, для меня, всё-таки, наступит лучшее будущее. Я был убеждён, что придёт время, и я сделаю себе имя как архитектор.

Что наряду с этим я обнаруживал большой интерес ко всему тому, что связано с политикой, казалось мне вполне естественным. В моих глазах это была само собой разумеющаяся обязанность всякого мыслящего человека. Кто не интересовался политическими вопросами, в моих глазах терял всякое право критиковать или даже просто жаловаться.

И в этой области я много читал и много учился. Скажу тут же, что под «чтением» я понимаю, быть может, нечто совсем другое, чем большинство нашей так называемой «интеллигенции».

Я знаю многих, которые «читают» бесконечно много ? книгу за книгой, букву за буквой; и, всё-таки, я не назову этих людей иначе, как только «начитанными». Конечно, люди эти обладают большим количеством «знаний», но их мозг совершенно неспособен сколько-нибудь правильно усвоить, зарегистрировать и классифицировать воспринятый материал. Они совершенно не обладают искусством отделять в книге ценное от ненужного, необходимое держать в голове, а лишнее, если возможно, просто не видеть и, во всяком случае, не обременять себя его балластом.

Ведь и чтение не является самоцелью, а только средством к цели. Чтение имеет целью помочь человеку получить знания в том направлении, какое определяется его способностями и его целеустремлением. Чтение даёт человеку в руки те инструменты, которые нужны ему для его деятельности, независимо от того, идёт ли речь о простой борьбе за существование или об осуществлении более высокого назначения. Но, с другой стороны, чтение должно помочь человеку составить себе общее мировоззрение. Во всех случаях одинаково необходимо, чтобы содержание прочитанного не откладывалось в мозгу в порядке оглавления книги. Задача состоит не в том, чтобы обременять свою память определённым количеством книг. Надо добиваться того, чтобы в рамках общего мировоззрения мозаика книг находила себе соответствующее место в умственном багаже человека, и помогала ему укреплять и расширять своё мировоззрение. В ином случае в голове читателя получается только хаос. Механичное чтение оказывается совершенно бесполезным, что бы ни думал об этом несчастный читатель, наглотавшийся книг. Такой читатель иногда самым серьёзным образом считает себя «образованным», воображает, что он хорошо узнал жизнь, что он обогатился знаниями, а между тем, на деле, по мере роста такого «образования», он всё больше и больше удаляется от своей цели. В конце концов, он кончит либо в санатории, либо «политиком» в парламенте.

Кто так работает над собой, тому никогда не удастся использовать свои хаотичные знания для тех целей, которые возникают перед ним в каждый текущий момент. Его умственный балласт расположен не по линии жизни, а по линии мёртвых книг. И хотя жизнь много раз будет наталкивать его на то, чтобы взять из книг действительно ценное, этот несчастный читатель сумеет только сослаться на такую-то страницу прочитанного в книге, но не сумеет применить её к жизни. В каждую критическую минуту такие «мудрецы» в поте лица ищут в книгах аналогий и параллелей и, конечно, неизбежно попадают пальцем в небо.

Если бы это было не так, то политические решения иных наших учёных правителей были бы совершенно необъяснимы. Тогда бы нам остался единственный вывод: вместо патологических наклонностей констатировать у них свойства простых мошенников.

Тот же человек, который умеет правильно читать, сумеет любую книгу, любую газету, любую прочитанную им брошюру использовать так, чтобы взять из неё всё действительно ценное, всё действительно имеющее не только преходящее значение. Он сумеет расчленить и усвоить приобретённый новый материал так, что это поможет ему уточнить или пополнить то, что он уже знал раньше, получить новый материал, помогающий обосновать правильность своих взглядов. Если перед таким человеком жизнь внезапно поставит новые вопросы, его память моментально подскажет ему из прочитанного то, что нужно именно для данной ситуации. Из того материала, который накопился в его мозгу в течение десятилетий, он сумеет быстро мобилизовать то, что нужно для уяснения новой появившейся проблемы и для правильного ответа на неё.

Только такое чтение имеет смысл и цель.

Например, тот оратор, который не сумеет именно в таком порядке усваивать свой материал, никогда не будет в состоянии, наткнувшись на возражение, в достаточной степени убедительно защищать свой собственный взгляд, хотя бы этот взгляд был тысячу раз правилен и соответствовал действительности. В каждой дискуссии память непременно подведёт такого оратора, в нужную минуту он не найдёт ни доводов для подтверждения своих собственных тезисов, ни материал для опровержения противника. Если речь идёт о таком ораторе, который может осрамить только лично самого себя, то это ещё полбеды; гораздо хуже, когда слепая судьба сделает такого всезнающего, и, вместе с тем, ничего не понимающего господина руководителем государства.

Что касается меня, то я уже с самой ранней молодости старался читать именно правильно. К счастью, мне в этом помогали и память, и понятливость. В этом отношении венский период был для меня особенно продуктивным и ценным. Восприятия повседневной жизни давали мне толчок к углублению в изучение всё новых самых различных проблем. Получив возможность практику обосновывать теорией и теорию проверять на практике, я обезопасил себя от того, что теория заставит меня оторваться от жизни, а практика лишит способности обобщения.

Таким образом, опыт повседневной жизни побудил меня к основательному теоретическому изучению двух важнейших проблем помимо социальной.

Кто знает, когда именно пришлось бы мне углубиться в изучение марксизма, если бы тогдашний период не ткнул меня прямо носом в эту проблему.

x x x

Чем больше знакомился я с внешней стороной истории социал-демократии, тем более страстно хотелось мне понять и внутреннюю сущность её учения.

Официальная партийная литература могла мне в этом отношении помочь, конечно, лишь немного. Поскольку официальная литература касается экономических тем, она оперирует неправильными утверждениями и столь же неправильными «доказательствами»; если же речь в ней идёт о политических целях, ? она просто лжива насквозь. К тому же, и весь крючкотворный стиль этой литературы отталкивал меня в высшей степени. Их книжки полны фраз и непонятной болтовни, полны претензий на остроумие, а на деле ? крайне глупы. Только вырождающаяся «богема» наших больших городов может испытывать удовольствие от такой духовной пищи и находить приятное занятие в том, чтобы отыскивать жемчужное зерно в навозных кучах этой литературной китайщины. Но ведь известно, что есть такие люди, которые считают ту книгу более умной, которую они менее всего понимают.

Сопоставляя теоретическую лживость и нелепость учения социал-демократии с фактами живой действительности, я постепенно получал всё более ясную картину её подлинных стремлений.

В такие минуты мной овладевали не только тяжёлые предчувствия, но и сознание грозящей с этой стороны громадной опасности; я ясно видел, что это учение, сотканное из эгоизма и ненависти, с математической точностью может одержать победу и, тем самым, привести человечество к неслыханному краху.

Именно в это время я понял, что это разрушительное учение тесно и неразрывно связано с племенными свойствами одного определённого народа, чего я до сих пор совершенно не подозревал.

Только знакомство с еврейством даёт в руки ключ к пониманию внутренних, т. е. действительных намерений социал-демократии. Только когда познакомишься с этим народом, у тебя раскрываются глаза на подлинные цели этой партии, и из тумана неясных социально направленных фраз отчётливо вырисовывается оскалившаяся маска марксизма.

x x x

Теперь мне трудно, если не невозможно, сказать точно, когда же именно я в первый раз в своей жизни услышал слово «еврей». Я совершенно не припомню, чтобы в доме моих родителей, по крайней мере, при жизни отца, я хоть раз слышал это слово. Мой старик, я думаю, в самом подчеркивании слова «еврей» увидел бы признак культурной отсталости. В течение всей своей сознательной жизни отец, в общем, усвоил себе взгляды так называемой «передовой буржуазии». И хотя он был твёрд и непреклонен в своих национальных чувствах, он, всё же, оставался верен своим «передовым» взглядам, и даже вначале передал их, отчасти, и мне.

В школе я тоже сначала не находил повода, чтобы изменить эти унаследованные мной взгляды.

Правда, в реальном училище мне пришлось познакомиться с одним еврейским мальчиком, к которому все мы относились с известной осторожностью, но только потому, что он был слишком молчалив, а мы, наученные горьким опытом, не очень доверяли таким мальчикам. Однако, при этом, я, как и все, никаких обобщений ещё не делал.

Только в возрасте от 14 до 15 лет я стал частенько наталкиваться на слово «еврей» ? отчасти в политических беседах. И, однако же, хорошо помню, что и в это время меня сильно отталкивало, когда в моём присутствии разыгрывались споры и раздоры на религиозной почве.

Еврейский же вопрос в те времена казался мне не чем иным, как вопросом религии.

В Линце евреев жило совсем мало. Внешность проживающих там евреев в течение веков совершенно европеизировалась, и они стали похожи на окружающих людей; я даже считал их германцами. Нелепость такого представления мне была совершенно неясна именно потому, что единственным признаком различия я считал разницу в вероучении. Я думал тогда, что евреи подвергаются гонениям именно из-за вероучения; это не только отталкивало меня от тех, кто плохо относился к евреям, но даже внушало мне иногда почти отвращение к таким отзывам.

О том, что уже существует какая-то планомерная организованная борьба против еврейства, я не имел представления.

В таком умонастроении приехал я в Вену. Увлечённый массой впечатлений в сфере архитектуры, подавленный тяжестью своей собственной судьбы, я, в первое время, вообще не был в состоянии сколько-нибудь внимательно присмотреться к различным слоям народа в этом гигантском городе. В Вене на 2 миллиона населения в это время было уже почти 200 тысяч евреев, но я их не замечал. В первые недели на меня обрушилось так много новых идей и новых явлений, что мне трудно было с ними справиться. Только когда я постепенно успокоился и от первых впечатлений перешёл к более детальному и конкретному ознакомлению с окружающей средой, я огляделся кругом и наткнулся также на еврейский вопрос.

Я отнюдь не хочу утверждать, что первое знакомство с этим вопросом было для меня особенно приятным. Я всё ещё продолжал видеть в еврее только носителя определённого вероучения и, по мотивам терпимости и гуманности, продолжал относиться отрицательно ко всяким религиозным гонениям. Тон, в котором венская антисемитская пресса обличала евреев, казался мне недостойным культурных традиций великого народа. Надо мной тяготели воспоминания об известных событиях средневековой истории, и я вовсе не хотел быть свидетелем повторения таких эпизодов. Антисемитские газеты тогда отнюдь не причислялись к лучшей части прессы, ? откуда я это тогда взял, я теперь и сам не знаю, ? и поэтому в борьбе этой прессы против еврейства я склонен был тогда усматривать продукт злобной ненависти, а вовсе не результат принципиальных, хотя, быть может, и неправильных взглядов.

В таком мнении меня укрепляло ещё и то, что действительно «большая пресса» отвечала антисемитам на их нападки в тоне бесконечно более достойном, а иногда и не отвечала вовсе, что тогда казалось мне ещё более подходящим.

Я стал усердно читать так называемую мировую прессу («Новая свободная пресса», «Новый венский ежедневный лист») и на первых порах изумлялся той громадной массе материала, которую они дают читателю, и той объективности, с которой они подходят ко всем вопросам. Я относился с большим уважением к благородному тону этой прессы, и только изредка напыщенность стиля оставляла во мне некоторое внутреннее недовольство, или даже причиняло неприятное ощущение. Но, думал я, такой стиль соответствует всему стилю большого города мирового значения. А так как я Вену считал именно мировой столицей, то такое придуманное, мной же, объяснение меня, до поры до времени, удовлетворяло.

Но что меня частенько отталкивало, так это недостойная форма, в которой эта пресса лебезила перед венским двором. Малейшие события во дворце немедленно расписывались во всех деталях, либо в приторно восторженном тоне, либо в тоне безмерного огорчения и душевного сочувствия, когда речь шла о соответствующих «событиях». Но когда речь шла о чём-либо, касающемся самого «мудрейшего монарха всех времён», тогда эта пресса просто не находила достаточно сладких слов.

Мне всё это казалось деланным.

Уже одно это заставило меня подумать, что и на либеральной демократии есть пятна.

Заискивать перед этим двором, да ещё в таких недостойных формах, в моих глазах означало унижать достоинство нации.

Это было той первой тенью, которая омрачила моё отношение к «большой» венской прессе. Как и раньше, я в Вене с большим рвением следил за всеми событиями культурной и политической жизни Германии. С гордостью и восхищением сравнивал я подъём, наблюдавшийся в Германии, с упадком в австрийском государстве. Но если внешние политические события постоянно вызывали во мне радость, то этого нельзя было сказать о событиях внутренней политической жизни. Борьбу, которая в тот период началась против Вильгельма II, я одобрить не мог. Я видел в Вильгельме не только германского императора, но, прежде всего, создателя германского флота. Когда германский райхстаг (помещичье-буржуазный парламент) стал противоречить смыслу публичных выступлений Вильгельма II, это меня огорчало чрезвычайным образом, особенно потому, что в моих глазах для этого не было никакого повода. И это тем более заслуживало осуждения, ибо, ведь сами господа парламентские болтуны в течение какой-нибудь одной сессии всегда наговорят гораздо больше глупостей, чем целая династия королей в течение нескольких столетий, включая сюда и самых глупых из них.

Я был возмущён тем, что в государстве, где всякий дурак не только пользуется свободой слова, но и может попасть в райхстаг и стать «законодателем», носитель императорской короны становится объектом запрещений, и какая-то парламентская говорильня может «ставить ему на вид».

Ещё больше я возмущался тем, что та самая венская пресса, которая так лебезит перед каждым придворным ослом, если речь идёт о габсбургской монархии, пишет совсем по-иному о германском кайзере (императоре). Тут она делает озабоченное лицо и, с плохо скрываемой злобной миной, тоже присоединяется к мнениям и опасениям по поводу речей Вильгельма II. Конечно, она далека от того, чтобы вмешиваться во внутренние дела Германской империи ? о, упаси, боже! ? но, прикасаясь дружественными перстами к ранам Германии, «мы» ведь только исполняем свой долг, возлагаемый на нас фактом союза между двумя государствами! К тому же, ведь для журналистики правда ? прежде всего, и т. д. После этих лицемерных слов можно было не только «прикасаться дружественными перстами к ране», но и прямо копаться в ней сколько влезет.

В таких случаях мне прямо кровь бросалась в голову.

И это заставляло меня постепенно начать относиться всё более осторожно к так называемой «большой прессе».

В один прекрасный день я убедился, что одна из антисемитских газет ? «Германская народная газета» ? в таких случаях держится куда приличнее.

Далее, мне действовало на нервы то, что большая венская пресса, в ту пору, самым противным образом создавала культ Франции. Эти сладкие гимны в честь «великой культурной нации», порой, заставляли прямо стыдиться того, что ты являешься германцем. Это жалкое кокетничанье со всем, что есть французского, не раз заставляло меня с негодованием выбрасывать из рук ту или другую газету. Теперь я всё чаще стал читать антисемитскую «Германскую народную газету», которая казалась мне, конечно, гораздо более слабой, но, в то же время, в некоторых вопросах более чистой. С её резким антисемитским тоном я не был согласен, но всё внимательнее стал я читать её статьи, которые заставляли меня теперь больше задумываться.

Всё это, вместе взятое, заставило меня постепенно познакомиться с тем движением и с теми вождями, которые тогда определяли судьбу Вены. Я говорю о Христианско-социальной партии и о докторе Карле Люэгере.

Когда я приехал в Вену, я был настроен враждебно и к этой партии и к её вождю.

И вождь, и самое движение казались мне тогда «реакционными». Но элементарное чувство справедливости заставило изменить это мнение. По мере ознакомления с сутью дела, я стал их переоценивать и, наконец, проникся чувством полного уважения. Теперь я вижу, что значение этого человека было ещё больше, нежели я тогда думал. Это был действительно самый могущественный из германских градоначальников всех времён.

Сколько же, однако, моих предвзятых мнений по поводу христианско-социального движения было опрокинуто этой переменой во мне!

Постепенно изменились мои взгляды и на антисемитизм, ? это была одна из самых трудных для меня ситуаций. В течение долгих месяцев чувство боролось во мне с разумом, и только после очень длительной внутренней борьбы разум одержал верх. Спустя два года и чувство последовало за разумом, и с тех пор оно стоит на страже окончательно сложившихся во мне взглядов.

В эту пору тяжёлой внутренней борьбы между унаследованным чувством и холодным рассудком неоценимую услугу оказали мне те наглядные уроки, которые я получал на улицах Вены. Пришла пора, когда я уже умел различать на улицах Вены не только красивые строения, как в первые дни моего пребывания в ней, но также и людей.

Проходя однажды по оживлённым улицам центральной части города, я внезапно наткнулся на фигуру в длиннополом кафтане с чёрными локонами.

Первой моей мыслью было: и это ? тоже еврей? В Линце у евреев был другой вид. Украдкой, осторожно разглядывал я эту фигуру. И чем больше я вглядывался во все его черты, тем больше прежний вопрос принимал в моём мозгу другую формулировку:

и это ? тоже германец?

Как всегда в этих случаях, я, по своему обыкновению, стал рыться в книгах, чтобы найти ответ на свои сомнения. За небольшие деньги я купил себе тогда первые антисемитские брошюры, какие я прочитал в своей жизни. К сожалению, все эти книжки считали само собой разумеющимся, что читатель уже в известной степени знаком с еврейским вопросом, или, по крайней мере, понимает, в чём состоит эта проблема. Форма и тон изложения были, к сожалению, таковы, что они опять возбудили во мне прежние сомнения, ? аргументация была слишком уж не научна, и местами страшно упрощена.

Опять у меня возникли прежние настроения. Это продолжалось недели, и даже месяцы.

Постановка вопроса казалась мне такой ужасной, а обвинения, предъявляемые к еврейству, такими острыми, что, мучимый боязнью сделать несправедливость, я опять испугался выводов и заколебался.

Одно было достигнуто. Теперь уж я не мог сомневаться в том, что речь идёт вовсе не о германцах, только имеющих иное вероучение, а о самостоятельном народе. С тех пор, как я стал заниматься этим вопросом и начал пристально присматриваться к евреям, я увидел Вену в совершенно новом свете. Куда бы я ни пошёл, я встречал евреев. И чем больше я приглядывался к ним, тем рельефнее отделялись они в моих глазах от всех остальных людей. Особенно центральная часть города и его северные кварталы кишели людьми, которые уже по внешности ничего общего не имели с германцами.

Но если бы я продолжал сомневаться в этом, то само поведение, по крайней мере, части евреев, неизбежно должно было бы положить конец моим колебаниям.

В это время возникло движение, которое в Вене имело значительное влияние, и которое самым настойчивым образом доказывало, что евреи представляют собой именно самостоятельную народность. Я говорю о сионизме.

Правда, на первый взгляд, могло показаться, что такую позицию занимает только часть евреев, а большинство их осуждает и всем своим существом отвергает её. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывалось, что это только мыльный пузырь, и что эта вторая часть евреев руководится простыми соображениями целесообразности, или даже просто сознательно лжёт. Еврейство так называемого «либерального образа мыслей» отвергало сионизм не с точки зрения отказа от еврейства вообще, а лишь исходя из того взгляда, что открытое выставление «символа веры» ? непрактично, и даже прямо опасно. По сути дела, обе эти части еврейства были заодно.

Эта показная «борьба» между евреями сионистского и либерального толков в скором времени стала мне прямо противна. Борьба эта была насквозь неправдива, зачастую просто лжива. Во всяком случае, она очень мало соответствовала той нравственной высоте и чистоте помыслов, которую любят приписывать этому народу.

Что касается нравственной чистоты, да и чистоты вообще, то относительно евреев об этом можно говорить лишь с большим трудом. Что люди эти не особенно любят мыться, это можно было видеть уже по их внешности и ощущать, к сожалению, часто даже с закрытыми глазами. По крайней мере, меня часто начинало тошнить от одного запаха этих господ в длинных кафтанах. Прибавьте к этому неопрятность костюма и малогероическую внешность.

Всё это вместе не могло быть очень привлекательно. Но окончательно оттолкнуло меня от евреев, когда я познакомился не только с физической неопрятностью, но и с моральной грязью этого «избранного народа».

Ничто не заставило меня в скором времени так резко изменить мнение о них, как моё знакомство с родом деятельности евреев в известных областях.

Разве есть на свете хоть одно нечистое дело, хоть одно бесстыдство какого бы то ни было сорта и, прежде всего, в области культурной жизни народов, в которой не был бы замешан, по крайней мере, один еврей? Как в любом гнойнике найдёшь червя, или его личинку, так, в любой грязной истории непременно натолкнёшься на еврейчика.

Когда я познакомился с деятельностью еврейства в прессе, в искусстве, в литературе, в театре, ? это неизбежно должно было усилить моё отрицательное отношение к евреям. Никакие добродетельные заверения тут не могли помочь. Достаточно было подойти к любому киоску, познакомиться с именами «духовных отцов» всех этих отвратительных пьес для кино и театра, чтобы ожесточиться против этих господ.

Это ? чума, чума, настоящая духовная чума, хуже той чёрной смерти, которой когда-то пугали народ. А в каких несметных количествах производился и распространялся этот яд! При этом, чем ниже умственный и моральный уровень такого фабриканта низостей, тем безграничнее его плодовитость. Этакий субъект плодит такие гадости без конца и забрасывает ими весь город. При этом подумайте ещё о том, как велико количество таких субъектов. Не забудьте, что на одного Гёте природа всегда дарит нам 10 тысяч таких пачкунов, а каждый из этих пачкунов разносит худшего вида бациллы на весь мир.

Ужасно было убедиться, что именно евреям природа предопределила эту позорную роль.

Уж, не в этом ли следует искать «избранность» этого народа?! Я начал тогда самым старательным образом собирать фамилии авторов всех этих грязных сочинений. И чем больше увеличивалась моя коллекция, тем хуже было для евреев. Сколько бы моё чувство ни продолжало сопротивляться, разум вынужден был сделать непреклонные выводы. Факт остаётся фактом: хотя евреи и составляли максимум сотую часть населения этой страны, среди авторов указанных грязнейших произведений девять десятых ? евреи.

Теперь я начал с этой точки зрения присматриваться и к моей «дорогой» «большой прессе».

Чем пристальнее я присматривался к ней, тем резче менялось моё мнение и в этой области. Стиль её становился для меня всё более несносным, содержание начинало мне казаться всё более пустым и внутренне фальшивым. Под так называемой «объективностью изложения» я стал обнаруживать не чистую правду, а, большей частью, простую ложь. Авторы же оказались… евреями.

Теперь я стал видеть тысячи вещей, которых я раньше не замечал вовсе. Теперь я научился понимать то, над чем раньше едва задумывался.

Так называемый «либеральный образ мыслей» этой прессы я стал видеть теперь в совершенно другом свете. Благородный тон в возражениях противникам или отсутствие ответа на нападки последних ? всё это оказалось не чем иным, как низким и хитрым манёвром. Одобрительные театральные рецензии всегда относились только к еврейским авторам. Резкая критика никогда не обрушивалась ни на кого другого, кроме как на германцев. Уколы против Вильгельма II становились системой так же, как специальное подчёркивание французской культурности и цивилизованности. Пикантность литературной новеллы эти издания возводили до степени простого неприличия. Даже в их германском языке было что-то чужое. Всё это, вместе взятое, настолько должно было отталкивать от всего германского, что это могло делаться только сознательно.

Кто же был заинтересован в этом?

Была ли это только случайность?

Так продолжал я размышлять по этому поводу. Но мой окончательный вывод был ускорен рядом других обстоятельств. Нравы и обычаи значительной части евреев настолько беззастенчивы, что их нельзя не заметить. Улица зачастую даёт и в этом отношении достаточно наглядные уроки. Например, отношение евреев к проституции и, ещё больше, к сутенёрству можно наблюдать в Вене лучше, чем где бы то ни было в западной Европе, за исключением, быть может, некоторых портов на юге Франции. Стоило выйти ночью на улицу в некоторых кварталах Вены, где на каждом шагу наталкиваешься на отвратительные сцены, которые большинству германского народа были совершенно неизвестны вплоть до самой мировой войны, когда часть наших солдат на восточном фронте имела возможность или, точнее сказать, вынуждена была познакомиться с таким зрелищем.

А затем пришло и возмущение.

Теперь я уж больше не старался избежать обсуждения еврейского вопроса. Нет, теперь я сам искал его. Я знал теперь, что тлетворное влияние еврейства можно увидеть в любой сфере искусства и культурной жизни, и, тем не менее, я не раз внезапно наталкивался на еврея и там, где менее всего ожидал его встретить.

Когда я увидел, что евреи являются и вождями социал-демократии, с моих глаз упала пелена. Тогда пришёл конец полосе длительной внутренней борьбы.

Уже в повседневном общении с моими товарищами по стройке меня часто поражало то хамелеонство, с которым они по одному и тому же вопросу высказывали совершенно разные мнения, иногда в течение нескольких дней и даже нескольких часов. Мне трудно было понять, каким образом люди, которые с глазу на глаз высказывают довольно рассудительные взгляды, внезапно теряют свои убеждения, как только они оказываются среди массы? Часто я приходил в отчаяние. Иногда, после нескольких часов разговора, мне казалось, что я, на этот раз, переубедил того или другого из них, что мне, наконец, удалось сломить лёд и доказать им нелепость того или иного взгляда. Едва успевал я порадоваться своей победе, как на следующий же день, к моему отчаянию, приходилось начинать сначала. Всё было напрасно. Как раскачивающийся маятник возвращается к своей исходной точке, так и они возвращались к своим прежним нелепым взглядам.

Я ещё мог понять, что они ? недовольны своей судьбой, что они ? проклинают её за то, что она зачастую обходится с ними довольно жёстко; что они ? ненавидят предпринимателей, в которых видят бессердечных виновников такой судьбы; что они ? ругают представителей власти, которые, в их глазах, являются виновниками их положения; что они ? устраивают демонстрации против роста цен; что они ? выходят на улицу с провозглашением своих требований, ? всё это, кое-как, ещё можно было понять. Но что было совершенно непонятно, так это та безграничная ненависть, с которой они относятся к собственной стране, к величию своего народа, та ненависть, с которой они бесчестят историю собственной страны и вываливают в грязи имена её великих деятелей.

Эта борьба против собственной страны, собственного гнезда, собственного очага ? бессмысленна и непонятна. Это ? просто противоестественно.

От этого порока их можно было излечить иногда на несколько дней, максимум на несколько недель. В скором времени при встрече с тем, кто казался тебе излеченным, приходилось убеждаться, что он остался прежним, что он опять ? во власти противоестественного.

x x x

Постепенно я убедился в том, что и социал-демократическая пресса, в преобладающей части, находится в руках евреев. Этому обстоятельству я не придал особенно большого значения, так как, ведь и с другими газетами дело обстояло так же. Одно обстоятельство, однако, приходилось отметить: среди тех газет, которые находились в еврейских руках, нельзя было найти ни одной подлинно национальной газеты в том смысле, в каком я привык понимать это с детства.

Я превозмог себя и стал теперь систематически читать эти произведения марксистской печати. Моё отрицательное отношение к ним стало бесконечно возрастать. Тогда я поставил себе задачу поближе узнать, кто же фабриканты этих сконцентрированных подлостей?

? Начиная с издателя, все до одного были евреи.

Всё это имело ту положительную сторону, что, по мере того, как мне выяснились подлинные носители или распространители идей социал-демократии, моя любовь к собственному народу стала возрастать. Видя такую дьявольскую ловкость обманщиков, мог ли я продолжать проклинать тех простых германцев, которые становились жертвой обмана? Ведь сам я лишь с трудом избавился от тех пут, которые расставляла мне лживая диалектика этой расы. И сам же я убедился, как трудно иметь дело с этими людьми, которым ничего не стоит лгать на каждом шагу, начисто отрицать только что сказанное, через одну минуту переменить своё мнение и т. д.

Нет, чем больше я узнавал еврея, тем больше я должен был прощать рабочего.

Всю тяжесть вины я возлагал теперь не на рядового рабочего, а на тех, кто не хочет взять на себя труд сжалиться над ним и дать сыну народа то, что, по всей справедливости, ему принадлежит, и кто не старается, вместе с тем, прижать к стенке обманщика и вредителя.

Опыт повседневной жизни побудил меня теперь пристальней заняться изучением самих первоисточников марксистского учения. Я стал ясно видеть влияние этого учения, его успехи бросались в глаза каждый день. Последствия этих успехов также можно было легко себе представить, если иметь хоть немножко фантазии. Для меня оставался только ещё неясным вопрос о том, понимали ли сами создатели этого учения, к каким именно результатам должно оно привести, видели ли они сами неизбежные окончательные последствия их злого дела, или сами они были жертвой ошибки?

Возможным казалось мне тогда и то, и другое. В первом случае ? обязанностью каждого мыслящего человека было войти в состав этого несчастного движения, чтобы, таким образом, всё-таки помочь избежать наибольшего зла; во втором случае ? истинные виновники этой народной болезни должны были быть исчадием ада, ибо только в мозгу чудовища, а не человека, мог возникнуть конкретный план создания такой организации, деятельность которой должна привести к краху человеческой культуры, к уничтожению мира.

В этом последнем случае спасти могла только борьба, ? борьба всеми средствами, которые только знают человеческий дух, человеческий разум и воля, независимо от того, какой стороне судьба принесёт окончательную победу.

Вот что привело меня к мысли о необходимости поближе познакомиться с основателями этого учения и, таким образом, изучить его истоки. Своей цели я достиг, быть может, скорей, чем надеялся сам.

Я стал скупать все доступные мне социал-демократические брошюры и выяснять, кто же их авторы. Одни евреи! Я стал присматриваться к фамилиям почти всех вождей. В подавляющем большинстве ? тоже сыны «избранного народа». Кого ни возьми ? депутатов райхстага, секретарей профсоюзов, председателей местных парторганизаций, уличных агитаторов ? все евреи. Куда ни глянешь ? всё та же тяжёлая картина. Имена всех этих Аустерлицев, Давидов, Адлеров, Эленбогенов навеки останутся в моей памяти.

Одно мне стало теперь совершенно ясным: та партия, с рядовыми представителями которой я в течение нескольких месяцев вёл упорную борьбу, полностью находилась исключительно под руководством чужого народа, ибо то, что еврей не является германцем, это я теперь знал окончательно и бесповоротно.

Только теперь я окончательно узнал, кто является обманщиком нашего народа.

Уже одного года моего пребывания в Вене было достаточно, чтобы придти к убеждению: ни один рабочий не является настолько ограниченным, чтобы нельзя было переубедить его, если подойти к нему с лучшим знанием дела и лучшим уменьем объяснить ему суть. Постепенно я хорошо познакомился с учением социал-демократии, и теперь это знание я мог успешно использовать в борьбе за свои убеждения.

Почти всегда успех оказывался на моей стороне.

Основную часть массы можно было спасти. Но только ценой долгого времени и терпения.

Еврея же никогда нельзя было отклонить от его взгляда. В те времена я был ещё достаточно наивным, потому пытался доказать им всё безумие их учения. В моём узком кругу я спорил с ними до хрипоты, до мозолей на языке, в полной уверенности, что должен же я их убедить во вредоносности их марксистских нелепостей. Результат получался противоположный. Иногда казалось, что чем больше они начинают понимать уничтожающее действие социал-демократических теорий при их применении к жизни, тем упрямей продолжают они их отстаивать.

Чем больше я спорил с ними, тем больше я знакомился с их диалектикой. Сначала они считают каждого своего противника дураком. Когда же они убеждаются, что это не так, они начинают сами прикидываться дураками. Если всё это не помогает, они делают вид, что не понимают ? в чём дело, или перескакивают совсем в другую область. Или они с жаром начинают настаивать на том, что само собой разумеется, и как только вы соглашаетесь с ними в этом, они немедленно относят это совсем к другому вопросу. Как только вы их поймали на этом, они опять ускользают от сути спора и не желают даже слушать, о чём же в действительности идёт речь. Как вы ни пытаетесь ухватить такого апостола, рука ваша как будто уходит в жидкую грязь. Грязь эта уходит сквозь пальцы и тотчас же, каким-то образом, опять облегает ваши руки. Но вот вам, хотя и с трудом, удалось словесно побить одного из этаких людей настолько уничтожающе, что ему ничего не остаётся больше делать, как согласиться с вами. Вы думаете, что вам удалось сделать, по крайней мере, один шаг вперёд. Но каково же ваше удивление на следующий день! На завтра же этот еврей совершенно забывает всё, что произошло вчера; он продолжает рассказывать свои сказки и дальше, как ни в чём не бывало. Если вы, возмущённый этим бесстыдством, указываете ему на это обстоятельство, он делает вид искренне изумлённого человека; он совершенно не может ничего вспомнить из вчерашних споров кроме того, что он вчера, как дважды два четыре, доказал вам свою правоту.

Иногда это меня совершенно обезоруживало. Я просто не знал, чему удивляться: хорошо привешенному языку или искусству лжи?

Постепенно я начал их ненавидеть.

Я научился уже понимать язык еврейского народа, и именно это обстоятельство помогло мне отделить теоретическую болтовню апостолов этого учения от их реальной практики. ? Еврей говорит для того, чтобы скрывать свои мысли, или, по меньшей мере, для того, чтобы их завуалировать. Его подлинную цель надо искать не в том, что у него сказано или написано, а в том, что тщательно запрятано между строк.

Для меня наступила пора наибольшего внутреннего переворота, какой мне когда-либо пришлось пережить. Из расслабленного «гражданина мира» я стал фанатом антисемитизма.

Ещё только один раз ? это было в последний раз, ? я, в глубине души, пережил тяжёлый момент.

Когда я стал глубже изучать всю роль еврейского народа во всемирной истории, у меня однажды внезапно опять промелькнула мысль, ? что, может быть, неисповедимая судьба по причинам, которые нам, бедным людям, остаются ещё неизвестными, всё-таки предначертала окончательную победу именно этому маленькому народу?

Может быть, этому народу, который испокон веков живёт на Земле, всё же, в награду достанется вся Земля?

Имеем ли мы объективное право бороться за самосохранение, или это право имеет только субъективное обоснование?

Когда я окончательно углубился в изучение марксизма и с полной ясностью подвёл итог деятельности еврейского народа, судьба сама дала мне свой ответ.

Еврейское учение ? марксизм ? отвергает аристократический принцип рождения, и на место извечного превосходства силы (способности) и индивидуальности ставит численность массы и её мёртвый вес. Марксизм отрицает в человеке ценность личности, он оспаривает значение нации и расы и отнимает, таким образом, у человечества предпосылки его существования и его культуры. Если бы марксизм стал основой всего мира, это означало бы конец всякой общественной системы, какую до сих пор представлял себе человеческий ум. Для обитателей нашей планеты это означало бы конец их существования.

Если бы еврею, с помощью его марксистского символа веры, удалось одержать победу над народами мира, его корона стала бы венцом на могиле всего человечества. Тогда наша планета, как было с ней миллионы лет назад, носилась бы в эфире опять безлюдная и пустая. Вечная природа безжалостно мстит за нарушение её законов. Ныне я уверен, что действую вполне в духе Творца всемогущего, ? борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело Божье.

Ныне я убеждён, что, как правило, ? я не говорю о случаях исключительной одарённости, ? человек должен начать принимать участие в политической жизни не раньше 30-летнего возраста. Не следует делать этого раньше. В громадном большинстве случаев только к этому именно времени человек вырабатывает себе, так сказать, общую платформу, с точки зрения которой он может определять своё отношение к той или другой политической проблеме. Только после того, как человек выработал себе основы такого мировоззрения и приобрёл твёрдую почву под ногами, он может более или менее прочно занимать позицию в злободневных вопросах. Лишь тогда этот более или менее созревший человек имеет право принимать участие в политическом руководстве обществом.

В ином случае существует опасность, что человеку придётся либо менять свою точку зрения в очень существенных вопросах, либо остаться при старых взглядах тогда, когда разум и убеждение давно уже говорят против них. В первом случае это очень неприятно для данного лица, ибо, обнаруживая колебания сам, он не может ожидать, чтобы его сторонники верили в него с прежней твёрдостью. Такой поворот руководителя ставит в беспомощное положение тех, кто следовал за ним, и нередко заставляет их испытывать чувство стыда перед противником. Во втором же случае наступает то, что приходится особенно часто наблюдать теперь: чем больше руководитель сам потерял веру в то, о чём он говорил, тем более пустой и плоской становится его аргументация, и тем более неразборчив он в выборе средств. Чем менее он сам теперь намерен серьёзно защищать свои откровения (человек не склонен умереть за то, во что он сам перестал верить), тем более настойчивые и, в конце концов, бесстыдные требования начинает он предъявлять своим сторонникам. Наконец, дело доходит до того, что он теряет последнее качество вождя и становится просто «политиканом», т. е. примыкает к тому сорту людей, единственным принципом которых является беспринципность, сочетаемая с грубой навязчивостью и зачастую развитым до бесстыдства искусством лжи. Ну а если такой всё ещё продолжает оставаться руководителем некой общности, то вы можете быть наперёд уверены, что для него политика превратилась только в «героическую борьбу» за возможно более продолжительное по времени обладание местечком. На парламент он смотрит как на дойную корову для себя и своей семьи. Чем больше эта «должность» нравится жене и родственникам, тем более цепко будет он держаться за свой мандат. Уже по одному этому каждый человек, обладающий здоровым политическим инстинктом, будет казаться ему личным врагом. В каждом новом свежем движении он видит возможное начало своего собственного конца. В каждом более способном политике ? угрозу своему личному существованию.

Ниже мне придётся ещё более подробно говорить об этом виде парламентских клопов.

Конечно, и 30-летнему в течение его дальнейшей жизни придётся ещё многому учиться, но для него это будет только пополнением знании в пределах того мировоззрения, которое он уже себе составил. Ему уже не придётся теперь переучиваться в основном и принципиальном, ему придётся лишь пополнять своё образование, и его сторонникам не придётся испытывать тягостного чувства от сознания того, что руководитель до сих пор вёл их по неправильному пути. Напротив, для всех его сторонников очевидный естественный рост руководителя принесёт удовлетворение, ибо углубление образования руководителя будет означать углубление их собственного образования. В их глазах это может быть только доказательством правильности усвоенных взглядов.

Тот руководитель, который вынужден отказаться от своей платформы, так как убедился в её неправильности, поступит достойно лишь в том случае, если он сумеет сделать из этого надлежащие выводы да конца. В этом случае он должен отказаться, по крайней мере, от открытой политической деятельности. Если ему случилось один раз впасть в ошибки в основных вопросах, то это может и повториться. Он уже ни в коем случае не имеет права рассчитывать на дальнейшее доверие со стороны своих сограждан, а тем более не имеет права требовать такого доверия.

Как мало теперь думают о таких требованиях простого приличия, можно судить хотя бы уже по тому, как низок уровень тех дрянных субъектов, которые в наше время чувствуют себя званными «делать политику».

«Много званных, да мало избранных».

В годы моей молодости я решительно воздерживался принимать участие в открытой политической деятельности, хотя я думаю, что политикой я занимался и в те времена больше, чем многие другие. Лишь в небольших кружках я решался тогда выступать по поводу всего того, что меня интересовало и привлекало. Эти выступления в узком кругу имели в себе много хорошего. Тут приходилось не столько учиться «говорить», сколько изучать рядового собеседника с его иногда бесконечно примитивными воззрениями и возражениями. При этом я продолжал заниматься своим собственным самообразованием, не теряя времени и не упуская ни одной возможности. Нигде в Германии эти возможности, в те времена, не были так благоприятны, как в Вене.

x x x

В те времена в придунайской монархии общеполитическая мысль пульсировала интенсивнее, нежели в старой Германии, если не считать её отдельных частей: Пруссии, Гамбурга и побережья Северного моря. Говоря об «Австрии», я, в данном случае, имею в виду ту часть великого государства Габсбургов, которая, в силу заселения её германцами, дала возможность этому государству вообще сложиться; я говорю о той части населения, которая одна только и была в состоянии на многие столетия наполнить внутренним содержанием политическую и культурную жизнь этого столь искусственного государственного образования. Чем дальше, тем больше будущность государства и само его существование зависели именно от этого германского ядра.

Если старые наследственные провинции Австрии составляли сердце государства, т. е. обеспечивали правильный приток свежей крови в жилы культурной и государственной жизни страны, то Вена была одновременно и мозгом, и волей государства.

Уже одна прекрасная внешность Вены давала ей известное право царствовать над этим конгломератом народов. Чудесная красота Вены хоть немного заставляла забывать о ветхости государства в целом.

За границей, и особенно в Германии, знали только прелестную Вену. За ней забывалась и кровавая борьба между отдельными национальностями внутри габсбургской монархии, и судороги всего государства. В эту иллюзию можно было впасть достаточно легко, ибо Вена в ту пору переживала последнюю полосу своего расцвета. Под руководством тогдашнего поистине гениального бургомистра Вена вновь проснулась к чудесной юной жизни и превращалась в достойную резиденцию старого царства. Последний великий выходец из германцев, колонизировавших Восток, не считался так называемым общепризнанным «государственным деятелем», но именно г-н Люэгер, в качестве градоначальника «столицы и резиденции» ? Вены, добился огромных успехов во всех областях коммунальной, хозяйственной и культурной политики. Этим он в небывалой степени укрепил сердце всей империи и, благодаря этому, стал, на деле, более великим государственным деятелем, чем все тогдашние «дипломаты» вместе взятые.

Если скопище народностей, называемое Австрией, в конце концов, всё-таки погибло, то это не говорит против политических качеств германской части этого государства. Это ? только неизбежный результат того, что 10 миллионов не могут, в течение слишком долгого времени, управлять 50-миллионным государством, состоящим из различных наций, если для этого своевременно не созданы совершенно определённые предпосылки.

Австрийский германец мыслил в масштабах более чем крупных. Он всегда привык жить в рамках большого государства и никогда не терял осознания тех задач, которые отсюда вытекают. Он был единственным в этом государстве, кто мыслил не только в рамках своей национальной провинции, но и в рамках всего государства. Даже в тот момент, когда ему уже угрожала судьба быть оторванным от общего отечества, он всё ещё продолжал думать и бороться за то, чтобы удержать для германского народа те позиции, которые в тяжёлой борьбе завоевали на Востоке его предки. При этом надо ещё не забывать и того, что силы его были расколоты, ? лучшая часть австрийских германцев в сердце и в помыслах никогда не теряла связи с общей родиной, и только часть австрийских германцев целиком отдавали себя австрийской родине.

Общий горизонт деятельности австрийских германцев всегда был относительно широк. В экономическом отношении они часто охватывали почти всю многонациональную империю. Почти все действительно крупные предприятия находились в руках германцев. Руководящий, технический персонал и чиновники большей частью были германцы. В их же руках находилась и внешняя торговля, поскольку на неё не успели наложить руку евреи, для которых торговля ? родная стихия. В политическом отношении только германцы и объединяли всю империю. Уже в годы военной службы германская молодёжь рассылалась по всем частям страны. Австрогерманские новобранцы попадали, правда, в германский полк, но сам этот полк мог попасть и в Герцеговину, и в Галицию, а не только в Вену. Офицерский корпус всё ещё состоял почти исключительно из германцев, а высшее чиновничество ? в преобладающей части тоже из них. Искусство и наука также были представлены, главным образом, германцами. Если не считать халтуры в области новейшего «искусства», на которую способен был даже такой народ, как негры, то можно смело сказать, что носителями действительного искусства в это время в Австрии были только германцы. Вена представляла собой живой и неиссякаемый источник для всей Австро-Венгрии, как в области музыки, так и в области скульптуры, как в области художества, так и в области строительного искусства.

Наконец, германцы были также представителями всей внешней политики Австро-Венгрии, если не говорить об очень небольшой группе венгров.

Но, тем не менее, всякая попытка сохранить это государство была тщетной. Не хватало самой существенной предпосылки. Австрийское многонациональное государство располагало только одной возможностью преодоления центробежных сил отдельных наций. Государство должно было образоваться и управляться либо самым централизованным образом, либо оно не могло существовать вовсе.

В отдельные минуты просветленья понимание этого обстоятельства становилось достоянием также «самых высоких» сфер. Но уже через короткое время они это забывали, или откладывали практическое проведение этого понимания в жизнь, ввиду сопряжённых с ним трудностей. Всякая мысль о построении государства на более или менее федеративных началах неизбежно должна была потерпеть крушение по причине отсутствия такого государственного ядра, которое имело бы заведомо преобладающее значение. К этому надо прибавить, что внутренние предпосылки к созданию австрийского государства вообще были совершенно иными, нежели в Германской империи времён Бисмарка. В Германии, при создании единого государства, речь шла только о преодолении известных политических традиций, ибо в культурном отношении общая почва существовала всегда. Прежде всего, было важно то обстоятельство, что германское государство, если не считать небольших чуженациональных осколков, объединяло людей только одной нации.

В Австрии обстоятельства были прямо противоположные. Здесь воспоминания о собственном прежнем политическом величии у отдельных наций напрочь отсутствовали, если не считать венгров. Во всяком случае, эти воспоминания принадлежали лишь очень отдалённому периоду и были стёрты временем почти окончательно. С другой стороны, в эпоху, когда национальный принцип начал играть большую роль, в отдельных частях австро-венгерской монархии начали формироваться националистские силы, преодолеть которые было трудней потому, что в пределах Австро-Венгрии начали образовываться национальные государства. Внутри этих национальных государств преобладающая нация, в силу своего родства с отдельными национальными осколками, в Австрии имела теперь бoльшую притягательную силу для этих осколков, нежели австрийские германцы.

Даже Вена теперь не могла продолжительное время состязаться в этом отношении со столицами провинций.

С тех пор как Будапешт сам стал крупным центром, у Вены впервые появился соперник, задачей которого было не усиление монархии в целом, а лишь укрепление одной из её частей. В скором времени этому примеру последовали также Прага, затем Лемберг, Лайбах и т. д. Когда эти прежние провинциальные города поднялись и превратились в национальные центры отдельных провинций, тем самым были созданы сосредоточия всё более и более самостоятельного культурного развития. Национально-политические устремления теперь получили глубокую духовную основу. Приближался момент, когда движущая сила отдельных наций стала сильнее, чем сила общих интересов монархии. Тем самым решалась судьба Австрии.

Со времени смерти Иосифа II этот ход развития прослеживается очень явственно. Быстрота этого развития зависела от целого ряда факторов, одни из которых были заложены в самой монархии, другие же были результатом той внешней политики, которую, в разные периоды, вела Австрия.

Чтобы серьёзно начать и завершить борьбу за единство этого государства, оставалось только вести упорную и беспощадную политику централизации. Для этого нужно было, прежде всего, принципиально провести единый государственный язык. Этим бы был хотя бы подчёркнут принцип формальной принадлежности к единому государству, и административным органам было бы дано в руки техническое средство, без которого единое государство вообще существовать не может. Только таким путём могла быть создана возможность воспитать через школу, в течение длительного времени, традиции государственного единства. Конечно, этого нельзя было достигнуть в течение 10 или 20 лет. Тут нужны столетия. В вопросах колонизации вообще решают не быстрота и натиск, а настойчивость и длительный период.

Само собой разумеется, что при этом не только администрирование, но и всё политическое руководство должно было бы вестись в строгом единообразии.

И вот, для меня тогда было бесконечно поучительно констатировать, почему всего этого не произошло, или, лучше сказать, почему всё это не было сделано. ? Виновниками краха австро-венгерской монархии являются только те, кто виновен в этом упущении.

Более чем какое бы то ни было другое государство, старая Австрия зависела от кругозора своих правителей. Здесь отсутствовал фундамент национального государства, которое само по себе обладает большой силой самосохранения даже тогда, когда руководители государства оказываются совершенно не на высоте. Однонациональное государство иногда в течение удивительно долгого периода может переносить режим плохого управления, не погибая при этом. Часто может показаться, что в организме не осталось уже совершенно никакой жизни, что он уже умер или отмирает, и вдруг оказывается, что приговорённый к смерти опять поднялся и стал подавать признаки изумительной несокрушимой жизненности.

Совсем другое дело ? такое государство, которое состоит из различных племён и наций, в жилах которых не течёт одна и та же кровь, а ещё важней ? над которыми не занесён один общий кулак. Тут слабость руководства приведёт не просто к зимней спячке государства, тут она пробудит все индивидуальные инстинкты племён и наций в зависимости от их крови, и лишит их возможности развиваться под эгидой одной могущественной воли. Эта опасность может быть смягчена только в течение столетий общего воспитания, общих традиций, общих интересов и т. д. Вот почему такие государственные образования, чем они моложе, ? тем больше зависят от качеств своих руководителей. Более того, зачастую они бывают прямым творением неординарных могущественных руководителей и героев духа, и нередко после смерти их творца они просто распадаются. ? Пройдут столетия, и всё же эти опасности ещё не преодолены, они находятся только в дремлющем состоянии. И как только слабость руководства проявится в достаточной мере, эта опасность зачастую внезапно просыпается, и тогда уже не поможет ни сила воспитания, ни самые высокие традиции, ? над всем этим возьмут верх центробежные силы различных племён и наций.

Самой большой и, быть может, трагической виной дома Габсбургов является то, что они не поняли этого.

Одному единственному счастливцу среди них судьба осветила факелом будущее его страны, но затем этот факел погас, и навсегда.

Иосиф II, этот римский император германской национальности, с тревогой увидел, что его дом, выдвинутый на самый крайний пункт государства, неизбежно погибнет в потоке этого «Вавилона» народов, если не удастся исправить то, что запустили предки. С нечеловеческой энергией этот «друг людей» начал борьбу против слабостей прошлого и попытался в течение десятилетия исправить то, что было запущено в течение столетий. Если бы ему дано было на это хотя бы 40 лет, и если бы после него, по крайней мере, два поколения продолжали то же дело, чудо это, вероятно, удалось бы. Но на деле ему было дано только 10 лет. И когда он, надорвавшись душой и телом, сошёл в могилу, вместе с ним в могилу сошло и его дело.

Ни в духовном отношении, ни по силе воли его преемники не оказались на высоте задачи.

Когда пришло время и в Европе показались первые признаки революционной грозы, огонь стал медленно распространяться и в старой Австрии. Но когда в Австрии вспыхнул пожар, то оказалось, что пламя это вызвано не столько социальными и вообще общеполитическими причинами, сколько факторами национального происхождения.

Во всех других странах революция 1848 г. была борьбой классов, в Австрии же она была уже началом борьбы рас. Австрийские германцы тогда забыли, или не поняли вовсе причин происхождения этого пожара. Они отдали свои силы на службу революционным восстаниям и этим сами подписали себе приговор. Своими руками германцы помогли пробудить дух западной демократии, который, через короткое время, лишил их основ их собственного существования.

Была создана парламентская государственная система, но этому не предшествовало введение обязательного государственного языка. Тем самым была предопределена гибель господствующего положения германцев в австрийской монархии. С этого момента погибло и само государство. Всё, что последовало за этим, было только историческим процессом распадом этого государства.

Наблюдать этот распад было зрелищем не только поучительным, но и потрясающим. В тысячах и тысячах форм свершалась историческая судьба этого государства. Что большая часть человечества была слепа к этому процессу и не замечала, что распад начался, ? в этом сказалась только «воля богов» к уничтожению Австрии.

Не стану тут распространяться о деталях. Это не является задачей моей книги. Я остановлюсь подробно только на круге тех событий, которые общезначимы для всех народов и государств, и которые имеют, таким образом, большое значение и для современности. Именно эти кардинальные события помогли мне заложить основы моего политического мышления.

x x x

Среди тех учреждений, которые продемонстрировали процесс распада австрийской монархии особенно наглядно ? настолько наглядно, что даже не слишком дальновидный мещанин не мог этого не заметить, ? следует назвать, прежде всего, австрийский парламент, или, как он назывался в Австрии, ? райхсрат.

Это учреждение было заведомо построено методом заимствования у Англии ? страны классической «демократии». Всю эту спасительную систему позаимствовали из Лондона, а в Вене старались только скопировать её с очень большой точностью.

Английская двухпалатная система была скопирована в форме палаты народных депутатов и палаты «господ». Однако здания самих палат в Вене и в Лондоне выглядели по-разному. Когда Барри, архитектор здания английского парламента на берегах Темзы, заканчивал свой проект, он взял сюжеты для украшения ? 1200 ниш, колонн и консолей своего чудесного здания ? из истории британской империи, охватывавшей тогда полмира. С точки зрения архитектурного и художественного искусства здание палаты лордов и палаты депутатов стало, таким образом, храмом славы для всей нации.

В Вене в этом отношении пришлось натолкнуться на первую трудность. Когда датчанин Ганзен закончил последний фронтон в мраморном здании народного представительства, ему ничего не оставалось сделать, как позаимствовать сюжеты для украшения здания из истории древнего мира. Это здание театра «западной демократии» расписано портретами римских и греческих государственных деятелей и философов. Над обоими зданиями высятся четыре гигантских фигуры, указывающие в четыре разные направления. В этом была своеобразная символичная ирония. Этот символ как бы олицетворял ту внутреннюю борьбу центробежных сил, которая уже тогда заполняла Австрию.

«Национальности» воспринимали как оскорбление и провокацию, когда им говорили, что этот символ на здании олицетворяет австрийскую историю.

Когда я, едва имея 20 лет от роду, впервые посетил роскошное здание на Франценсринге, чтобы побывать в качестве зрителя на заседании палаты депутатов, я был во власти самых противоречивых настроений.

Уже издавна я ненавидел парламент, но, конечно, не как учреждение само по себе. Напротив, в качестве свободолюбивого человека я тогда не мог представить себе никакой другой формы правления. Идея какой бы то ни было диктатуры, при моём отношении к дому Габсбургов, показалась бы мне тогда преступлением против дела свободы и разума.

Этому немало содействовало и то, что во мне, молодом человеке, много читавшем газеты, жило бессознательное поклонение английскому парламенту. От этого чувства я не мог так легко освободиться. Английская нижняя палата вела дела с большим достоинством (по крайней мере, наша пресса изображала это так прекрасно), и это импонировало мне в высшей степени. Можно ли было даже только представить себе более возвышенную форму самоуправления народа?

Но именно поэтому я был врагом австрийского парламента. Внешние формы работы австрийского райхсрата казались мне совершенно недостойными великого образца. К этому прибавлялось ещё следующее.

Судьбы австрийских германцев в австрийском государстве зависели от их позиции в райхсрате. До введения всеобщего и тайного избирательного права парламент имел, хотя и небольшое, германское большинство. Это положение вещей было достаточно сомнительным, ? это германское большинство уже и тогда зависело от социал-демократии, которая во всех коренных вопросах была ненадёжна и всегда была готова предать германские интересы, лишь бы не потерять популярности среди других национальностей. Социал-демократию уже тогда нельзя было считать германской партией. Но с момента введения всеобщего избирательного права, в парламенте уже не могло быть и численного германского большинства. Теперь ничто уже не мешало дальнейшему разгерманиванию государства.

Ввиду этого, чувство национального самосохранения уже тогда внушало мне лишь очень небольшую симпатию к такому государственному представительству, в котором интересы германцев были не столько представлены, сколько задавлены. Однако всё это ещё были такие грехи, которые, как и многое другое, можно было приписать не самой парламентской системе, а только формам её проявления в австрийском государстве. Я тогда ещё верил в то, что если опять восстановить германское большинство в представительных органах, то принципиально возражать против самой представительной системы, пока существует старое габсбургское государство, вообще нет оснований.

В таком настрое я впервые попал в это священное здание, где кипели страсти. Правда, священным дом этот казался мне, главным образом, благодаря необычайной красоте его чудесной архитектуры. Превосходное произведение греческого искусства на германской почве. Как скоро, однако, это чувство сменилось чувством возмущения, вызванным той жалкой комедией, которая разыгрывалась на моих глазах. Налицо было несколько сот господ народных представителей, которые как раз были занятые обсуждением одного из значимых экономических вопросов.

Одного этого дня было для меня достаточно, чтобы дать мне материал для размышления на целые недели.

Идейное содержание речей, насколько их вообще можно было понять, стояло поистине на ужасной «высоте». Некоторые из господ законодателей не говорили по-германски вовсе, а изъяснялись на славянских языках или, вернее, диалектах. То, что я знал до сих пор из газет, я теперь имел возможность услышать своими собственными ушами. Жестикулирующая, кричащая на разные голоса полудикая толпа. Над ней, в качестве председателя, старенький добродушный дядюшка в поте лица изо всех сил работает колокольчиком и, обращаясь к господам депутатам, то в добродушной, то в увещевательной форме умоляет их сохранить достоинство высокого собрания.

Всё это заставляло только смеяться.

Несколько недель спустя я опять попал в райхсрат. Картина была другая, совершенно неузнаваемая. Зал был почти пуст. Внизу спали. Небольшое количество депутатов сидели на своих местах и зевали друг другу в лицо. Один из них «выступал» на трибуне. На председательском месте сидел один из вице-президентов райхсрата и явно скучал.

Меня посетили первые сомнения. Когда у меня было время, я всё чаще стал отправляться на заседания райхсрата и в тиши наблюдал всё там происходящее. Я вслушивался в речи, поскольку их вообще можно было понять, изучал более или менее интеллигентные физиономии «избранных» представителей народов, составлявших это печальное государство, и постепенно формировал себе своё собственное заключение.

Одного года спокойных наблюдений оказалось достаточно, чтобы в корне изменить мои прежние взгляды на это учреждение. Моё внутреннее существо протестовало теперь уже не только против извращённой формы, которую эта идея приняла в Австрии. Нет, теперь я не мог уже признавать и самого парламента как такового. До сих пор я видел несчастье австрийского парламента только в том, что в нём отсутствует германское большинство. Теперь я убедился, что само существо этого учреждения обречено.

Предо мной встал тогда целый ряд вопросов. Я начал глубже размышлять относительно демократического принципа принятия решения по большинству голосов как основы всего парламентского строя. Вместе с тем я посвятил немало внимания и изучению умственных и моральных достоинств этих избранников народа.

Так я изучил и парламентскую систему, и её представителей.

В течение ближайших нескольких лет я совершенно точно уяснил себе, что представляет собой «высокоуважаемый» тип новейшего времени ? парламентарий. Я сформировал себе о нём то мнение, которое впоследствии уже не нуждалось в серьёзных видоизменениях.

И в данном случае метод наглядного обучения, знакомство с практикой действительности, избавили меня от опасности утонуть в теории, которая, на первый взгляд, кажется столь соблазнительной, но которая, тем не менее, принадлежит к продуктам несомненного распада.

Демократия современного Запада является спутницей марксизма, который без неё вообще немыслим. Именно она составляет ту почву, на которой произрастает эта чума. Её самое грязное внешнее проявление ? парламентаризм.

Я должен быть благодарен судьбе за то, что и этот вопрос она поставила передо мной в Вене, ибо я боюсь, что в тогдашней Германии мне было бы слишком легко ответить себе на этот проблемный вопрос. Если бы ничтожество этого учреждения, называемого «парламентом», мне впервые пришлось увидеть в Берлине, я, быть может, впал бы в обратную крайность. В этом случае у меня могли бы найтись некоторые, как бы хорошие, побудительные мотивы встать на сторону тех, кто видел благо государства исключительно в самoм усилении центральной власти в Германии. Если бы со мной такое случилось, это ведь тоже означало бы, до некоторой степени, ослепнуть, стать чуждым эпохе и людям.

В Австрии эта опасность мне не угрожала.

Здесь не так легко было впасть из одной крайности в другую. Если никуда не годился парламент, то, тем паче, никуда не годились Габсбурги ? это уж во всяком случае. Осудив «парламентаризм», я ещё нисколько не разрешил проблему. Возникал вопрос: а что же делать? Если уничтожить райхсрат, то ведь единственной правительственной властью осталась бы династия Габсбургов, а эта мысль для меня была особенно невыносимой.

Этот очень трудный случай побудил меня к основательному изучению проблемы в целом. При других обстоятельствах я бы в столь раннем возрасте едва ли призадумался над такими вопросами.

Что мне, прежде всего, бросалось в глаза, так это полное отсутствие личной ответственности.

Парламент принимает какое-либо решение, последствия которого могут оказаться роковыми. И что же? Никто за это не отвечает, никого нельзя привлечь к ответственности. Разве, в самом деле, можно считать ответственностью то, что после какого-нибудь отчаянного краха виновное в этом правительство вынуждено уйти в отставку? Или что определённая коалиция партий распадается и создаётся новая коалиция? Или, далее, что распускается палата?

Да разве вообще может колеблющееся большинство всерьёз нести какую-либо ответственность? Разве не ясно, что сама идея ответственности связана с конкретным лицом?! Ну, а можно ли сделать ответственным руководителя правительства за те решения, которые были проведены исключительно вследствие желания или склонности большинства?

Ведь все мы знаем, что задачу руководящего государственного деятеля в наши времена видят не столько в том, чтобы он обладал творческой мыслью и творческим планом, сколько в том, чтобы он умел популяризовать свои идеи перед стадом баранов и дураков, а затем выклянчить у них их милостивое согласие на проведение его планов.

Разве вообще можно подходить к государственному деятелю с тем критерием, что он обязательно должен в такой же мере обладать искусством переубедить массу, как и способностью принимать государственно-мудрые решения и планы?

Да разве вообще когда-нибудь видно было, чтобы эта толпа поняла крупную идею раньше, чем практический успех этой идеи стал говорить сам за себя?

Да разве вообще любое гениальное действие в нашем мире не является наглядным протестом гения против косности массы?

Ну, а что делать государственному деятелю, которому не удалось даже какой угодно лестью завоевать благоволение этой толпы?

Что же ему остаётся ? купить это благоволение?

Или, ввиду глупости своих сограждан, он должен отказаться от проведения того, что он считает жизненно необходимым? Или он должен уйти? Или, тем не менее, остаться?

Человек с характером в таком случае попадает в неразрешимый конфликт между тем, что он считает необходимым, и простым приличием, или, лучше сказать, простой честностью.

Где здесь найти границу между той обязанностью, которую возлагает на тебя общество, и той обязанностью, которую возлагает на тебя личная честь?

Ведь каждому действительному вождю приходится решительно бороться против всех попыток унизить его до роли простого политикана.

И наоборот, разве не ясно, что именно политикан при таких условиях будет чувствовать себя призванным «делать» политику как раз потому, что, в конечном счёте, ответственность несёт не он, а какая-то неуловимая кучка людей?

Разве не ясно, что наш парламентский принцип «большинства» неизбежно подкапывается под саму идею о необходимости вождя?

Или, неужели, в самом деле, найдутся такие, которые поверят, что в этом мире прогресс обязан не интеллекту отдельных индивидов, а мозгу большинства?

Или, может быть, кто-нибудь надеется на то, что в будущем мы сможем обойтись без этой основной предпосылки человеческой культуры?

Разве не ясно, наоборот, что именно сейчас эта предпосылка нужней, чем когда бы то ни было.

Парламентский принцип решения по большинству голосов уничтожает авторитет личности и ставит на её место количество, заключённое в той или другой толпе. Этим самым парламентаризм грешит против основной идеи аристократизма в природе, причём, конечно, аристократизм вовсе не обязательно должен олицетворяться современной вырождающейся общественной верхушкой.

Современный наблюдатель, вынужденный читать почти исключительно газеты, не может себе представить, какие опустошительные последствия имеет это господство парламентаризма. Разве что только самостоятельное мышление и наблюдения помогут ему понять суть происходящего. Прежде всего, парламентаризм является причиной того невероятного наплыва самых ничтожных фигур, которыми отличается современная политическая жизнь. Подлинный политический руководитель постарается отойти подальше от такой политической деятельности, которая, в основном, состоит вовсе не из творческой работы, а из интриг и фальши, имеющих целью завоевать большинство. А нищих духом людей как раз именно это обстоятельство и будет привлекать.

Чем мельче этакий духовный карлик и политический торгаш, чем ясней ему самому его собственное убожество, тем больше он будет ценить ту систему, которая отнюдь не требует от него ни гениальности, ни силы великана, которая вообще ценит хитрость сельского старосты выше, чем мудрость Перикла. При этом такому типу ни капельки не приходится мучиться над вопросом об ответственности. Это не доставляет ему никаких забот, ибо он заранее точно знает, что, независимо от тех или других результатов его «государственной» пачкотни, конец его карьеры будет один и тот же, ? в один прекрасный день он всё равно должен будет уступить своё место такому же «государственному уму», как и он сам.

Для сборища таких «народных представителей» всегда является большим утешением видеть во главе человека, умственные качества которого стоят на том же уровне, что их собственные. Только в этом случае каждый из этих господ может доставить себе дешёвую радость ? время от времени показать, что и он не лыком шит. А главное, тогда каждый из них имеет право думать: если возглавлять нас может любой «икс», то почему же не любой «игрек», ? чем «Ганс» хуже «Фридриха»?

Эта демократическая традиция в наибольшей степени соответствует позорному явлению наших дней, а именно ? отчаянной трусости большого числа наших так называемых «руководителей». В самом деле, какое счастье для таких людей, во всех случаях серьёзных решений, иметь возможность спрятаться за спину так называемого «большинства».

В самом деле, посмотрите на такого политического воришку, как он в поте лица «работает», чтобы в каждом отдельном случае кое-как наскрести большинство и получить возможность в любой момент спастись от какой-либо ответственности. Именно это обстоятельство, в конце концов, отталкивает всякого сколько-нибудь уважающего себя политика и вообще мужественного человека от такой деятельности. Любое же ничтожество радо поступить именно так. С моей точки зрения, дело ясно: кто не хочет нести личной ответственности за свои действия, кто ищет для себя прикрытия, тот ? трусливый негодяй. Ну, а когда руководители нации вербуются из таких несчастных трусов, то рано или поздно за это придётся дорого расплачиваться. Дело доходит до того, что у нас не оказывается мужества предпринять, какое бы то ни было, решительное действие, и мы предпочитаем скорее примириться с любым позором и бесчестьем, чем найти в себе силы для нужного решения. Ведь нет уже никого, кто готов был бы свою личность, свою голову отдать за проведение решительного шага.

Ибо одно надо понимать и не забывать: большинство и здесь никогда не может заменить собой одного. Большинство не только всегда является представителем глупости, но и представителем трусости. Соберите вместе сто дураков, и вы никак не получите ни одного умного решения. Соберите вместе сто трусов, и вы никак не получите, в результате, героического решения.

Но чем меньше становится ответственность отдельного руководителя, тем больше будет расти число таких типов, которые, не обладая даже минимальнейшими данными, тем не менее, чувствуют себя призванными отдать в распоряжение народа свои «бессмертные таланты». Многим из них просто невтерпёж, когда же, наконец, очередь дойдёт и до них. Они становятся в очередь в длинном хвосте и со смертельной тоской глядят, как медленно приближается их судьба. Поэтому они рады каждой смене лиц в том ведомстве, в которое они метят попасть. Они благодарны каждому скандалу, который может вытолкнуть из стоящих в хвосте впереди них хоть нескольких конкурентов. Когда тот или другой из счастливцев, ранее попавших на тёплое местечко, не хочет так скоро расстаться с этим местечком, остальные смотрят на это как на нарушение священных традиций и общей солидарности. Тогда они начинают сердиться и будут уже, не покладая рук, вести борьбу хотя бы самыми бесстыдными средствами вплоть до того момента, когда им удастся прогнать конкурента с тёплого местечка, которое должно теперь перейти в распоряжение других. Низвергнутый божок уже не так скоро попадает на то же самое место. Когда эта фигура снята с поста, ей придётся опять стать в очередь в длинном хвосте, если только там не подымется такой крик и брань, что помешают вновь занять очередь.

Результатом всего этого является ужасающе быстрая смена лиц на важнейших государственных должностях. Результаты этого всегда неблагоприятны, а иногда прямо-таки катастрофичны. Чаще всего оказывается, что не только дурак и неспособный падает жертвой таких обычаев, но как раз способный человек, поскольку вообще только судьба даёт возможность способному человеку попасть на руководящий пост. Против способного руководителя сейчас же образуется общий фронт. Как же, ведь он вышел не из «наших» рядов. Мелкие людишки принципиально хотят быть только в компании себе подобных. Они рассматривают как общего врага всякого человека с головой, всякого, кто способен среди нулей играть роль единицы. В этой области инстинкт самосохранения у них особенно обострён. Неизбежным результатом всего этого является всё прогрессирующее неформальное обеднение руководящих слоёв. Какой результат, при этом, получается для народа и государства, ? это легко понимает всякий, если только он сам не принадлежит к этому же сорту «руководителей».

Старая Австрия имела сомнительное счастье пользоваться благами парламентского режима в его чистейшем виде.

Правда, премьер-министр назначался ещё императором, но и эти назначения, на деле, были не чем иным, как простым выполнением воли парламентского большинства. Что касается торгов и переторжек вокруг назначения руководителей отдельных министерств, то здесь мы имели уже обычай западной демократии чистейшей воды. В соответствии с этим были и результаты. Смена отдельных лиц происходила всё быстрей и быстрей. В конце концов, это выродилось в чистейший спорт.

В той же мере всё больше снижался масштаб этих быстро сменяющихся «государственных деятелей»; в конце концов, на поверхности остался только один тип ? парламентский интриган, вся «государственная мудрость» которого теперь измерялась только его способностью склеить ту или другую коалицию, т. е. способностью к мелкому политическому торгашеству, которая теперь лишь одна могла стать базой для практической работы этих, с позволения сказать, народных представителей.

Таким образом, именно венская школа давала в этой области самые лучшие наглядные уроки.

Что меня интересовало не в меньшей степени, так это сопоставление способностей и знаний этих народных представителей с теми задачами, которые стояли перед ними. Уже по одному этому я вынужден был начать знакомиться с умственным горизонтом этих избранников народа. Попутно пришлось знакомиться и с теми происшествиями, которые вообще позволили этим «великолепным фигурам» вынырнуть на политической арене. Небезынтересно было познакомиться также и с техникой их работы. Это позволяло видеть, во всех деталях, то «служение отечеству», на которое только и были способны изучаемые фигуры.

Чем больше я вникал во внутренние отношения в парламенте, чем больше я изучал там людей и их образ действий, тем отвратительнее становилась в моих глазах общая картина парламентской жизни. Пристальное изучение мене было необходимо, если я хотел по-настоящему познакомиться с этим учреждением, где каждый из законодателей через каждые три слова ссылается на свою «объективность». Когда хорошенько изучишь этих господ и познакомишься с законами их собственного гнусного существования, то двух мнений уже быть не может.

На свете вообще трудно найти какой-либо другой принцип, который был бы столь же неправилен, как принцип парламентаризма.

Мы не говорим уже о том, в каких условиях происходят сами выборы господ народных представителей, какими средствами они достигают своего высокого звания. Только в совершенно ничтожном числе случаев выборы являются результатом общего действительно истинного желания. Это ясно уже из одного того, что политическое понимание широкой массы вовсе не настолько уж развито, чтобы она сама могла выразить своё действительно истинное общеполитическое желание и выбрать соответствующих людей для его претворения в жизнь.

То, что мы постоянно обозначаем словами «общественное мнение», только в очень небольшой части основано на результатах собственного опыта или знания. По большей же части так называемое «общественное мнение» является результатом так называемой «просветительской» работы.

Религиозная потребность, сама по себе, глубоко заложена в душе человека, но выбор определённого вероучения есть результат воспитания. Политическое же мнение массы является только результатом обработки её души и её разума ? обработки, которая зачастую ведётся с совершенно невероятной настойчивостью.

Наибольшая часть политического воспитания, которое, в этом случае, очень точно обозначается словом «пропаганда», падает на прессу. В первую очередь именно она ведёт эту «просветительскую» работу. Она, в этом смысле, представляет собой как бы школу для взрослых. Беда лишь в том, что «преподавание», в данном случае, находится не в руках государства, а в руках зачастую низменных сил. Именно в Вене, ещё в своей ранней молодости, я имел наилучшую возможность хорошо познакомиться с монополистами этих средств воспитания масс и их фабрикатами. Вначале мне не раз приходилось изумляться тому, как в течение кратчайшего времени эта наихудшая из держав умела создать определённое мнение, притом даже в таких случаях, когда была заведомая фальсификация подлинных взглядов и желаний массы. В течение всего каких-нибудь нескольких дней печать ухитрялась из какого-нибудь смешного пустяка сделать «величайшее государственное дело», и наоборот, ? в такой же короткий срок она умела заставить забыть, прямо как бы выкрасть из памяти массы, такие проблемы, которые для массы, казалось бы, имеют важнейшее жизненное значение.

Прессе удавалось в течение каких-нибудь нескольких недель вытащить на свет божий никому неизвестные детали, имена, каким-то волшебством заставить широкие массы связать с этими именами невероятные надежды, словом, создать этим именам такую популярность, которая никогда и не снилась людям действительно значимым. Имена, которые всего какой-нибудь месяц назад ещё никто и не знал, или знал только понаслышке, получали громадную известность. В то же время старые испытанные деятели разных областей государственной и общественной жизни как бы совершенно умирали для общественного мнения, или их засыпали таким количеством гнуснейшей клеветы, что имена их в кратчайший срок становились символом неслыханной низости и мошенничества. Надо видеть эту низкую еврейскую манеру, ? сразу же, как по мановению волшебной палочки, начинают поливать честного человека грязью из сотен и тысяч вёдер; нет такой самой низкой клеветы, которая не обрушилась бы на голову такой ни в чём неповинной жертвы; надо ближе познакомиться с таким методом покушения на политическую честь противника, чтобы убедиться в том, насколько опасны эти негодяи прессы.

Для этих разбойников печати нет ничего такого, что не годилось бы как средство для достижения их грязной цели.

Они постараются проникнуть в самые интимные семейные обстоятельства и не успокоятся до тех пор, пока в своих гнусных поисках не найдут какой-нибудь мелочи, которую они раздуют в тысячу крат и используют для того, чтобы нанести удар своей несчастной жертве. А если, несмотря на все изыскания, они не найдут ни в общественной, ни в частной жизни своего противника ничего такого, что можно было бы использовать, тогда эти негодяи прибегнут к простой выдумке. И они, при этом, твёрдо убеждены, что если даже последует тысяча опровержений, всё равно кое-что останется. От простого повторения что-нибудь да прилипнет к жертве. При этом такие мерзавцы никогда не действуют так, чтобы их мотивы было легко понять и разоблачить. Боже упаси! Они всегда напустят на себя серьёзность и «объективность». Они будут болтать об обязанностях журналиста и т. п. Более того, они будут говорить о журналистской «чести» ? в особенности, если получат возможность выступать на заседаниях съездов и конгрессов, т. е. будут иметь возможность воспользоваться теми мероприятиями, вокруг которых эти насекомые собираются в особенно большом количестве.

Именно эти негодяи более чем на две трети фабрикуют так называемое «общественное мнение». Из этой именно грязной пены потом выходит парламентская «Афродита».

Чтобы подробно обрисовать это действо во всей его невероятной лживости, нужно было бы написать целые тома. Мне кажется, однако, что достаточно хотя бы только поверхностно познакомиться с этой прессой и с этим парламентаризмом, чтобы понять, насколько бессмыслен весь этот институт.

Чтобы понять бессмысленность и опасность этого человеческого заблуждения, лучше всего сопоставить вышеочерченный мною «демократический парламентаризм» с демократией истинно германского образца.

Самым характерным в «демократическом парламентаризме» является то, что определённой группе людей ? скажем, 500 депутатам, а в последнее время и депутаткам ? предоставляется окончательное разрешение всех возможных проблем, какие только возникают. На деле именно они и составляют правительство. Если из их числа и выбирается кабинет, на который возлагается руководство государственными делами, то ведь это только одна видимость. На деле это так называемое «правительство» не может ведь сделать ни одного шага, не заручившись предварительно согласием общего собрания. Но, тем самым, это правительство освобождается от всякой реальной ответственности, так как, в конечном счёте, решение зависит не от него, а от большинства парламента. В каждом отдельном случае это правительство является только исполнителем воли данного большинства. О политических способностях правительства судят, в сущности, только по тому, насколько искусно оно умеет приспосабливаться к воле большинства или перетягивать на свою сторону большинство. Но, тем самым, с высоты подлинного правительства оно опускается до роли нищего, выпрашивающего милостыню у большинства. Всякому ясно, что «важнейшая» из задач такого правительства состоит только в том, чтобы от случая к случаю выпрашивать себе милость большинства данного парламента или заботиться о том, чтобы создать себе иное, более благосклонное большинство. Если это удаётся правительству, оно может в течение короткого времени «править» дальше; если это ему не удаётся, оно должно уйти. При этом правильность или неправильность его намерений не играет никакой роли.

Но именно таким образом практически уничтожается всякая его ответственность.

К каким последствиям всё это ведёт, ясно уже из следующего. Состав пятисот избранных народных представлений, с точки зрения их профессии, не говоря уже об их способностях, крайне пёстр. Никто ведь не поверит всерьёз, что эти избранники народа являются также избранниками духа и разума. Никто ведь не поверит, что в избирательных урнах десятками или сотнями произрастают подлинные государственные деятели. Все знают, что бюллетени подаются избирательной массой, которую можно подозревать в чём угодно, только не в избытке ума. Вообще трудно найти достаточно резкие слова, чтобы заклеймить ту нелепость, будто гении рождаются из всеобщих выборов. Во-первых, подлинные государственные деятели вообще рождаются в стране только раз в очень длинный период времени, а во-вторых, масса всегда имеет вполне определённое предубеждение как раз против каждого сколько-нибудь выдающегося ума. Скорей верблюд пройдёт через игольное ушко, чем великий человек будет «открыт» путём выборов.

Те личности, которые превосходят обычный масштаб «золотой середины», большей частью сами прокладывали себе дорогу на арене мировой истории.

Что же происходит в парламенте? Пятьсот человек «золотой середины» голосуют и разрешают все важнейшие вопросы, касающиеся судьбы государства. Они назначают правительство, которое затем в каждом отдельном случае вынуждено добиваться согласия этого «просвещённого» большинства. Таким образом, вся политика делается этими пятьюстами.

По их мере понимания эта политика, большей частью, и ведётся.

Но если мы даже оставим в стороне вопрос о степени гениальности этих пятисот народных представителей, подумайте только о том, сколь различны те проблемы, которые ждут своего разрешения от этих людей. Представьте себе только, какие различные области задач возникают перед ними, и вы сразу поймёте, насколько непригодно такое правительственное учреждение, в котором последнее слово предоставляется массовому собранию, где лишь очень немногие обладают подлинными знаниями и опытом в разрешении тех вопросов, которые там возникают. Все действительно важнейшие экономические вопросы ставятся на разрешение в таком собрании, где только едва десятая часть членов обладает каким-нибудь экономическим образованием. Но ведь это и значит ? отдать судьбу страны в руки людей, которые не имеют самых элементарных предпосылок для разрешения этих вопросов.

Так обстоит дело и со всяким другим вопросом. Какой бы вопрос ни возник, всё равно, решать будет большинство людей несведущих и неумелых. Ведь состав собрания остаётся один и тот же, между тем как подлежащие обсуждению вопросы меняются каждый день. Ведь невозможно же, в самом деле, предположить, что одни и те же люди располагают достаточными сведениями, скажем, и в вопросах транспорта, и в вопросах большой политики. Иначе оставалось бы предположить, что мы имеем дело лишь исключительно с универсальными гениями, а ведь мы знаем, что действительные гении рождаются, быть может, раз в столетие. На самом деле, в парламентах находятся не «головы», а только люди крайне ограниченные, с раздутыми претензиями дилетантов, ? умственный суррогат худшего сорта. Только этим и можно объяснить то неслыханное легкомыслие, с которым эти господа зачастую рассуждают (и разрешают) о проблемах, которые заставили бы очень и очень призадуматься даже самые великие умы. Мероприятия величайшей важности, имеющие гигантское значение для всего будущего государства и народа, разрешаются господами парламентариями с такой лёгкостью, как будто дело идёт не о судьбах целой расы, а о партии в домино.

Конечно, было бы совершенно несправедливо предположить, что каждый из депутатов уже заранее родился с атрофированным чувством.

Но нынешняя система принуждает отдельного депутата занимать определённую позицию по таким вопросам, в которых он совершенно не сведущ, и этим постепенно развращает человека. Никто не наберётся храбрости сказать открыто: господа депутаты, я думаю, что мы по такому-то и такому-то вопросу ничего не понимаем, по крайней мере, я лично заявляю, что не понимаю. Если бы такой человек и нашёлся, то, всё равно, не помогло бы. Такого рода откровенность была бы совершенно непонятна. Про этого человека сказали бы, что он ? честный осёл; но и ослу, всё-таки, нельзя позволять испортить всю игру. Однако кто знает характер людей, тот поймёт, что в таком «высоком» обществе не найдётся лица, которое согласилось бы прослыть самым глупым из всех собравшихся. В известных кругах честность всегда считается глупостью. Таким образом, если даже и найдётся среди депутатов честный человек, он постепенно тоже переходит на накатанные рельсы лжи и обмана. В конце концов, у каждого из них есть осознание того, что, какую бы позицию ни занял отдельный из них, ? изменить ничего не удастся. Именно это осознание убивает каждое честное побуждение, которое иногда возникает у того или другого из них. Ведь в утешение он скажет себе, что он лично ? ещё не самый худший из депутатов, и что его участие в парламентской палате помогает избежать худшего из зол.

Может быть, мне возразят, что, хотя отдельный депутат в том или другом вопросе не сведущ, но ведь его позиция обсуждается и определяется во фракции, которая политически руководит и данным лицом; а фракция-де имеет свои комиссии, которые собирают материал через сведущих лиц и т. д.

На первый взгляд, кажется, что это, в самом деле, так; но тут возникает вопрос: зачем же тогда выбирать 500 человек, раз на деле необходимой мудростью, которой в действительности определяются принимаемые решения, обладают лишь немногие?

Да, именно в этом существо вопроса.

В том-то и дело, что идеалом современного демократического парламентаризма является не собрание мудрецов, а толпа идеологически зависимых нулей, руководить которыми в определённом направлении будет тем легче, чем более ограниченными являются эти людишки. Только таким путём ныне делается так называемая «партийная политика» ? в самом худом смысле этого слова. И только «благодаря» этому стало возможным, что действительный дирижёр всегда осторожно прячется за кулисами и никогда не может быть привлечён к личной ответственности. Так и получается, что за самые вредоносные для государства решения ныне отвечает не негодяй, в действительности навязавший эти решения, а целая фракция.

Но, таким образом, всякая реальная ответственность отпадает, ибо реальная ответственность могла бы базироваться только на определённых обязанностях отдельного лица, а вовсе не всей парламентской говорильни.

Это учреждение может быть приятно только тем лживым субъектам, которые как чёрт ладана боятся божьего Света. Каждому же честному, прямодушному политику, всегда готовому нести личную ответственность за свои действия, этот институт может быть только ненавистным.

Вот почему этот вид демократии и стал орудием той расы, которая по своим внутренним целям не может не бояться божьего Света ныне и впредь.

x x x

Сравните с этим истинно германскую демократию, заключающуюся в свободном выборе вождя, с обязанностью для последнего ? взять на себя лично всю ответственность за свои действия. Тут нет места голосованиям большинства по отдельным вопросам, тут надо избрать только одно лицо, которое потом отвечает за свои решения всем своим имуществом и жизнью.

Если мне возразят, что при таких условиях будет трудно найти человека, который посвятит себя такой рискованной задаче, то я на это отвечу:

слава Богу, в этом и заключается весь смысл германской демократии, что при ней к власти не может прийти первый попавшийся недостойный карьерист и аморальный трус; громадность ответственности отпугивает невежд и трусов.

Ну а если бы, вдруг, такому человеку и удалось взобраться на это место, тогда его сразу обнаружат и без всякой церемонии скажут ему: «Руки прочь, трусливый негодяй, убирайся прочь, не пачкай ступеней этого великого здания, ибо по ступеням Пантеона истории проходят не проныры, а только герои!».

x x x

До этих взглядов я дошёл в течение моих двухлетних посещений венского парламента.

После этого я перестал ходить в райхсрат.

В последние годы слабость габсбургского государства всё более и более увеличивалась, и в этом была одна из главных «заслуг» парламентского режима. Чем больше «благодаря» этому режиму ослаблялись позиции германцев, тем больше в Австрии открывалась дорога для системы использования одних национальностей против других. В самом райхсрате эта игра всегда происходила за счёт германцев, и, тем самым, в конце концов, за счёт государства. Ибо в конце XIX столетия было видно даже слепым, что притягательная сила монархии настолько мала, что не может больше справляться с центробежными тенденциями отдельных национальных областей.

Напротив!

Чем больше выяснялось, что государство располагает только жалкими средствами к своему самосохранению, тем большим становилось всеобщее презрение в его адрес. Уже не только Венгрия, но и отдельные славянские провинции больше не отождествляли себя с единой монархией, и слабость последней никто уже не воспринимал как свой собственный позор. Признаки наступающей дряхлости монархии скорее радовали; в это время на её смерть возлагалось уже гораздо больше надежд, нежели на возможное её выздоровление.

В парламенте ещё удавалось избежать полного краха только ценой недостойных уступок любому шантажу, издержки которого падали, в конце концов, на германцев. В общегосударственной же жизни краха избегали только при помощи более или менее искусного разыгрывания одной национальности против другой. Однако, сталкивая лбами отдельные национальности, правительство направляло общую линию политики против германцев. Политика сознательной чехизации страны сверху проводилась особенно организованно с того момента, когда наследником престола стал эрцгерцог Франц-Фердинанд, имевший значительное влияние на государственные дела. Этот будущий властитель государства всеми доступными ему средствами оказывал содействие разгерманиванию австро-венгерской монархии. Эту политику он проводил открыто, или, по крайней мере, поддерживал негласно. Всеми правдами и неправдами чисто германские территории включались, «благодаря» махинациям государственной администрации, в опасную зону смешанных языков. Даже в Нижней Австрии этот процесс стал развиваться всё быстрей. Многие чехи стали уже смотреть на Вену как на самый крупный чешский город.

Супруга эрцгерцога была чешской графиней. Она происходила из семьи, в которой враждебное отношение к германцам стало прочной традицией. С Францем-Фердинандом она была в морганатическом браке. Руководящая идея этого нового Габсбурга, в чьей семье разговаривали только по-чешски, состояла в том, что в центре Европы нужно постепенно создать славянское государство, построенное на строго католической базе, для того, чтобы оно стало опорой в борьбе против православной России. У Габсбургов давно уже стало обычаем употреблять религию на службе у чисто политических идей. Но в данном случае речь шла об идее достаточно неудачной, ? по крайней мере, с германской точки зрения.

Результат получился, во многих отношениях, более чем печальный.

Ни дом Габсбургов, ни католическая церковь не получили ожидаемого результата.

Габсбурги потеряли трон, Рим потерял крупное государство.

Привлекши на службу своим политическим планам религиозные моменты, корона вызвала к жизни таких духов, о существовании которых она раньше и сама не подозревала.

Попытки всеми средствами искоренить германское начало в старой монархии вызвали, в качестве ответа, всегерманское национальное движение в Австрии.

К 80-ым годам XIX столетия манчестерский либерализм еврейской ориентации уже перешёл через свой кульминационный пункт и также пошёл вниз и в австро-венгерской монархии. Но в Австрии реакция против него, как и вообще всё в австро-венгерской монархии, возникла не из моментов социальных, а национальных. Инстинкт самосохранения побудил германцев оказать сопротивление в самой острой форме. Постепенно начали оказывать решающее влияние также и экономические мотивы, ? но только во вторую очередь. Таким путём из политического хаоса и создались две новые политические партии, одна из которых базировалась больше на национальном моменте, а другая ? больше на социальном. Оба новых партийных образования представляли громадный интерес и были поучительны для будущего.

Сразу после войны 1866 г., окончившейся для Австрии тяжёлым поражением, габсбургский дом носился с идеей военного реванша. Сотрудничеству с Францией помешала только история с неудачной экспедицией Макса в Мексику. Ответственность за эту экспедицию возлагали, главным образом, на Наполеона III и чрезвычайно возмущались тем, что французы оставили экспедицию на произвол судьбы. Тем не менее, Габсбурги находились тогда в состоянии прямого выжидания. Если бы война 1870 - 1871 гг. не превратилась в сплошное победное шествие Пруссии, то венский двор наверняка попытался бы ввязаться в кровавую игру и отомстить за Садовую. Но когда с поля битвы стали приходить изумительные, сказочные и, тем не менее, совершенно точные известия о германских победах, тогда «мудрейший» из монархов понял, насколько неблагоприятен момент для, каких бы то ни было, попыток реванша. Габсбургам ничего не оставалось, как сделать хорошую мину при плохой игре.

Но героические победы 1870 - 1871 гг. совершили ещё одно великое чудо. Перемена позиции у Габсбургов никогда не определялась побуждениями сердца, а диктовалась только горькой необходимостью. Что же касается германского народа в Австрии, то для него победы германского оружия были истинным праздником. С глубоким воодушевлением и подъёмом австрийские германцы следили за тем, как великая мечта отцов снова становилась прекрасной действительностью.

Ибо не надо заблуждаться: действительно национально настроенные австрийские германцы уже сразу, после Кёнигреца, увидели, что в эти тяжёлые и трагические минуты создаётся необходимая предпосылка к зарождению нового государства, которое было бы свободно от гнилостного маразма старого союза. Австрийские германцы на собственной шкуре чувствовали весьма осязательно, что династия Габсбургов закончила своё историческое предназначение, и что создающееся теперь новое государство должно искать себе императора, действительно достойного «короны Райна». Германец благословлял грядущую судьбу, ибо в германском императоре он видел потомка Фридриха Великого ? того, кто в тяжёлые времена уже однажды указал народу дорогу к великому подъёму, кто навеки вписал в историю одну из самых светлых страниц.

Когда после окончания великой войны дом Габсбургов решился продолжать борьбу против «своих» германцев (настроение которых было вполне очевидным), австрийские германцы организовали такое могучее сопротивление, какого не знала ещё новейшая германская история. В этом не было ничего удивительного, ибо народ чувствовал, что логичным последствием политики славянизации неизбежно было бы полное уничтожение германского влияния.

Впервые дело сложилось так, что люди, настроенные национально и патриотически, вынуждены были стать мятежниками.

Мятежниками не против нации, не против государства как такового, но против такого управления государством, которое, по глубокому убеждению восставших, неизбежно привело бы к гибели германскую народность.

Впервые в новейшей истории германского народа дело сложилось так, что любовь к отечеству и любовь к народу оказались во вражде с династическим патриотизмом в его старом понимании.

Одной из крупнейших заслуг всегерманского национального движения в Австрии в 90-х годах было то, что оно доказало: лишь та государственная власть имеет право на уважение и на поддержку, которая выражает стремления и чувства народа или, по крайней мере, не приносит ему вреда.

Не может быть государственной власти как самоцели. В этом последнем случае любая тирания оказалась бы, в нашем грешном мире, навеки неприкосновенной и освящённой.

Когда правительственная власть все те средства, какими она располагает, употребляет на то, чтобы вести целый народ к гибели, тогда не только правом, но и обязанностью каждого сына народа является бунт.

Ну, а на вопрос о том, где именно можно говорить о подобном казусе, есть конкретный ответ: нигде, ? этот казус разрешается не теоретическими дискуссиями, а силой.

Каждая правительственная власть, конечно, будет настаивать на том, чтобы сохранить свой государственный авторитет, как бы плохо она ни выражала стремления народа и как бы ни предавала она его направо и налево. Что же остаётся делать действительным выразителям народных чаяний и стремлений? Инстинкт самосохранения в этом случае подскажет народному движению, что в борьбе за свободу и независимость следует применить и те средства, при помощи которых сам противник пытается удержать своё господство. Из этого вытекает, что борьба будет вестись «легальными» средствами лишь до тех пор, пока правительство держится легальных рамок, но движение не испугается и нелегальных средств борьбы, раз угнетатели народа также прибегают к ним.

Главное же, чего не следует забывать: высшей целью человечества является ни в коем случае не сохранение данной государственной формы правления, или, тем более, данного правительства, а сохранение народного начала.

Раз создаётся такое положение, которое угрожает свободе или даже самому существованию народа, ? вопрос о легальности или нелегальности средств борьбы играет только подчинённую роль. Пусть господствующая власть тысячу раз божится «легальностью», но инстинкт самосохранения угнетённых всё равно подскажет, что при таком положении священным правом народа является борьба всеми средствами.

Только благодаря этому принципу были возможны те великие освободительные войны против внутреннего и внешнего порабощения народов на Земле, которые стали величайшими событиями мировой истории.

Человеческое право ломает государственное право.

Если же окажется, что тот или другой народ в своей борьбе за права человека потерпел поражение, то это значит, что он был слишком легковесным и недостойным сохраниться на Земле как целое. Вечно справедливое Провидение уже заранее обрекло на гибель тех, кто не обнаружил достаточной готовности или способности бороться за продолжение своего бытия.

Для трусливых народов нет места на Земле.

x x x

Как легко тирания облачается в мантию так называемой «легальности», ясней и нагляднее всего доказывается опять-таки австрийским примером. Легальная государственная власть опиралась, в то время, на антигермански настроенный парламент с его негерманским большинством, а также на палату господ, настроенную столь же враждебно к германцам. Этими двумя факторами олицетворялась вся государственная власть. Пытаться, в рамках этих учреждений, изменить судьбу австрогерманского народа было бы нелепостью. Наши современные политики, которые умеют только молиться на «легальность», сделали бы из этого, конечно, тот вывод, что, раз нельзя сопротивляться легально, то надо попросту оставить всякое сопротивление. В тогдашней австрийской обстановке это означало бы неизбежную гибель германского народа, и притом в кратчайший срок. И в самом деле: ведь судьба германского народа в Австрии была спасена только благодаря тому, что австро-венгерское государство крахнуло.

Ограниченный зашоренный теоретик скорей умрёт за свою доктрину, чем за свой народ.

Люди создают для себя законы, из чего этот теоретик заключает, что не законы ? для людей, а люди ? для закона.

Одной из крупнейших заслуг тогдашнего всегерманского национального движения в Австрии было то, что, к ужасу всех фетишистов государственности и идолопоклонников теории, оно раз и навсегда покончило с этой нелепостью.

В ответ на попытки Габсбургов всеми средствами повести борьбу против германского начала, ранее названная партия (базировавшаяся на национальном моменте) решительно напала на «высокопоставленную» династию. ? Всегерманское национальное движение, возглавляемое Всегерманской национальной партией, показало гнилость этого государства и открыло глаза сотням тысяч на подлинную сущность Габсбургов. Заслугой этой партии является то, что она спасла великую идею любви к отечеству, вырвав её из рук этой печальной династии.

Когда эта партия начинала борьбу, число её сторонников было необычайно велико и нарастало прямо как лавина. Однако успех этот не оказался длительным. Когда я приехал в Вену, это движение пошло уже на убыль и почти потеряло всякое значение, после того как к власти пришла христианско-социальная партия.

Каким образом возникло и, вместе с тем, так быстро пошло к своему закату всегерманское национальное движение, с одной стороны, и, с другой, каким образом, с такой неслыханной быстротой, поднялась Христианско-социальная партия? ? вот над чем стал я думать, вот что стало для меня классической проблемой, достойной самого глубокого изучения.

Когда я приехал в Вену, все мои симпатии были целиком на стороне Всегерманской национальной партии.

Мне ни капельки не импонировало, и тем более не радовало поведение тех, кто приходил в австрийский парламент с возгласом «да здравствуют Гогенцоллерны!»; но меня очень радовало и внушало самые гордые надежды то обстоятельство, что австрийские германцы стали осознавать себя только на время оторванной от общегерманского государства частью народа, и теперь уже заявляли об этом открыто. Я видел, что единственным спасением является то, что теперь австрийские германцы занимают открытую позицию по всем вопросам, связанным с национальной проблемой, и решительно отказываются от беспринципных компромиссов. Именно ввиду всего этого я совершенно не мог понять, почему это движение, после столь великолепного начала, так быстро пошло на убыль. Ещё меньше я мог понять, почему, в то же самое время, христианско-социальная партия смогла стать такой большой силой? А христианско-социальная партия как раз в то время и достигала высшего пункта своей славы.

Я начал сравнивать оба эти движения. Судьба опять дала мне лучшие наглядные уроки и помогла мне разрешить эту загадку. Моё личное печальное положение только помогло мне в этом отношении.

Я начал с того, что стал сравнивать фигуры обоих вождей и основателей этих двух партий: с одной стороны, ? Георга фон Шенерера, и, с другой стороны, ? г-на Карла Люэгера.

Как индивидуальности, оба они стояли несравненно выше средних парламентских деятелей. В обстановке всеобщей политической коррупции они оба остались совершенно чистыми и недосягаемыми. Тем не менее, мои личные симпатии вначале были на стороне вождя Всегерманской национальной партии Шенерера, и лишь постепенно склонились на сторону вождя христианско-социальной партии Люэгера.

Сравнивая личные дарования того и другого, я приходил тогда к выводу, что более глубоким мыслителем и более принципиальным борцом является Шенерер. Ясней и правильней, чем кто бы то ни было другой, он видел и предсказывал неизбежный конец австрийского государства. Если бы его предостережения против габсбургской монархии были лучше услышаны, особенно в Германии, то, может быть, мы избежали бы несчастья мировой войны, в которой Германия оказалась почти одна против всей Европы.

Внутреннюю сущность проблем Шенерер понимал превосходно, но зато он сильно ошибался в людях.

В этой последней области была как раз сильная сторона Люэгера.

Люэгер был редким знатоком людей. Его правилом было ? ни в коем случае не видеть людей в лучшем свете, чем они есть. Поэтому он гораздо лучше считался с реальными возможностями жизни, нежели Шенерер. Все идеи вождя Всегерманской национальной партии были теоретически совершенно правильны, но у него не оказалось ни силы, ни уменья, чтобы передать это теоретическое понимание массе. Другими словами, он не сумел придать своим идеям такую форму, которая соответствовала бы мере понимания широких масс народа (а это понимание довольно ограничено). Поскольку это было так, вся теоретическая мудрость и глубина Шенерера оставалась только мудростью умозрительной, она никогда не смогла перейти в практическую действительность.

Этот недостаток практического понимания людей привёл, в дальнейшем, к ошибочной оценке соотношения сил, к непониманию реальной силы, заложенной в целых движениях и в очень старых государственных учреждениях.

Шенерер, конечно, понимал, что, в конце концов, тут речь шла о вопросах мировоззрения. Но он так и не понял, что носителями таких почти религиозных убеждений, в первую очередь, должны стать широкие массы народа. Шенерер, к сожалению, лишь очень мало отдавал себе отчёт в том, насколько ограничена воля к борьбе в кругах так называемой «крупной буржуазии». Он не понимал, что такое её отношение неизбежно вытекает из её экономических позиций, ? у такого буржуя есть что потерять, и это заставляет его быть, в таких случаях, более чем сдержанным.

Победа мировоззрения становится действительно возможной лишь в том случае, когда носительницей нового учения является сама масса, готовая взвалить на свои плечи все тяготы борьбы.

Этому недостаточному пониманию того великого значения, которое имеют «низшие» слои народа, вполне соответствовало тогдашнее недостаточное понимание социального вопроса вообще.

Во всех этих отношениях Люэгер был прямой противоположностью Шенерера.

Основательное знание людей давало ему возможность правильно оценивать соотношение сил. Это избавляло его от опасности неправильных оценок возможностей уже существующих учреждений. Напротив, ? трезвая оценка обстановки побуждала его стараться использовать и старые общественные учреждения в борьбе за свои цели.

Он отдавал себе полный отчёт в том, что в современную эпоху одних сил верхних слоёв буржуазии совершенно недостаточно, чтобы обеспечить победу новому движению, поэтому он перенёс акцент своей политической деятельности на завоевание тех слоёв, которые толкаются на борьбу условиями существования, и у которых воля не парализована. Поэтому он с самого начала был склонен использовать уже существующие инструменты влияния и бороться за то, чтобы склонить на свою сторону уже существующие могущественные учреждения. Он ясно понимал, что необходимо извлечь, по возможности, больше пользы для своего движения из старых источников силы.

Благодаря этому пониманию, Люэгер дал своей новой партии основную установку на завоевание так называемого «среднего класса», которому угрожала гибель. Этим он создал себе непоколебимый фундамент и резервуар сил, неизменно готовых к упорной борьбе. Его бесконечно умная тактика по отношению к католической церкви дала ему возможность в кратчайший срок завоевать молодое поколение духовенства в таких размерах, что старой клерикальной партии ничего не оставалось, как, либо очистить поле, либо (что было более умно с её стороны) примкнуть к новой партии и попытаться, таким образом, постепенно отвоевать себе прежние позиции. Но было бы несправедливо думать, что сказанным исчерпываются таланты этого человека. На самом деле, он был не только умным тактиком, но обладал также всеми качествами действительно великого и гениального реформатора. В этой последней области он также знал точную границу существующим возможностям и отдавал себе ясный отчёт в своих собственных способностях.

Этот, в высшей степени замечательный человек, поставил себе совершенно реальные цели. Он решил завоевать Вену. Вена играла роль сердца монархии. Из этого города только ещё и могла исходить та жизнь, которая поддерживала существование болезненного и дряхлеющего организма всего пошатнувшегося государства. Чем больше удалось бы оздоровить сердце, тем более свежим должен был становиться весь организм. Идея, сама по себе, ? совершенно правильная; но, конечно, и она могла осуществиться только в течение определённого времени.

В этом последнем заключалась слабая сторона Люэгера. То, что ему удалось сделать для города Вены, является бессмертным в лучшем смысле этого слова. Но спасти этим путём монархию ему не удалось, ? было уже слишком поздно.

Эту сторону дела его соперник Шенерер видел ясней. Все практические начинания Люэгера удались ему великолепно, но те надежды, которые он связывал с этими начинаниями, увы, не исполнились. С другой стороны, то, чего хотел Шенерер, совершенно ему не удалось, а то, чего он опасался, к сожалению, исполнилось в ужасающей мере.

Случилось так, что оба деятеля не увидели своих конечных целей достигнутыми.

Люэгеру уже не удалось спасти Австрию, а Шенереру не удалось предохранить германский народ от катастрофы.

Для нашей современной эпохи бесконечно поучительно изучить подробнейшим образом причины неудачи, постигшей обе эти партии. Это особенно полезно будет для моих друзей, ибо в ряде пунктов обстановка такая же, как и тогда. Мы можем и должны теперь избежать тех ошибок, которые привели тогда к гибели одного движения и к бесплодию другого.

С моей точки зрения, крах германского национального движения в Австрии обусловливался тремя причинами:

во-первых, сыграло роковую роль неясное представление партии о том значении, какое имеет социальная проблема как раз для новой, в сущности своей, революционной партии.

Поскольку Шенерер и его ближайшие сторонники обращались, в первую очередь, только к буржуазным слоям, результат мог получиться лишь очень слабый и робкий.

Когда речь идёт о внутренних делах народа или государства, германская буржуазия, особенно в её высших слоях, настроена настолько пацифистски, что готова буквально отказаться от самой себя. Некоторые это не всегда осознают, но это, всё-таки, так. В хорошие времена, т. е. применительно к нашему случаю ? во времена хорошего правления, такие настроения приносят пользу государству. Во времена же плохого правления эти свойства приводят просто к ужасающим результатам. Если всегерманское национальное движение хотело вести действительно серьёзную борьбу, оно должно было, прежде всего, постараться завоевать массы. Этого оно сделать не сумело, и это лишило его той элементарной стихийной силы, которая нужна для того, чтобы его волна не спала в самый кратчайший срок.

Раз новая партия с самого начала не придерживалась этого принципа и не провела его в жизнь, такая партия, впоследствии, уже не будет иметь возможности наверстать потерянное. Раз партия с самого начала привлекла лишь многочисленные буржуазные элементы среднего уровня, это предопределяет то, что в своих внутренних установках партия будет ориентироваться уже на этот слой народа. Таким образом, партия уже с самого начала отрезает себе перспективу завоевания крупных сил из среды «низших» слоёв народа. Но такое движение уже заранее обречено на бледную немочь и вынуждено ограничиваться только критиканством. Партия уже не сможет опереться на ту почти религиозную веру, без которой нет решимости к самопожертвованию. Вместо всего этого в партии возобладает стремление к «положительному» сотрудничеству с существующим режимом, т. е. к признанию того, что есть. В партии постепенно возобладают стремления смягчить борьбу, чтобы, в конце концов, придти к гнилому миру.

Это именно и случилось с всегерманским национальным движением. Причина заключалась именно в том, что оно с самого начала не сделало акцент в своей деятельности на борьбу за завоевание широких масс народа. Именно «благодаря» этому оно стало «умеренно-радикальным» и буржуазно-чопорным.

Из этой первой ошибки вытекла и вторая причина быстрой гибели движения.

К моменту возникновения всегерманского национального движения положение германцев в Австрии было уже, по существу, отчаянным. Из года в год парламент всё больше становился учреждением, работающим в направлении медленного, но систематического уничтожения германской народности. Серьёзная попытка в последнюю минуту спасти дело могла заключаться только в устранении этого учреждения. Только в этом случае открывались, да и то лишь небольшие, шансы на успех.

В связи с этим, для движения вставал следующий вопрос принципиального значения:

надо ли идти в парламент, чтобы скорей уничтожить парламент, или, как тогда выражались, чтобы «взорвать его изнутри»; или же, наоборот, в парламент не ходить, а повести на это учреждение прямо и открыто фронтальную атаку.

Решили войти. Вошли и… вышли оттуда побитыми.

Конечно, войти при сложившихся обстоятельствах пришлось. Чтобы повести борьбу против такой силы открыто, с фронта, нужно было, во-первых, обладать непоколебимым мужеством, а во-вторых, ? готовностью к бесчисленным жертвам. Это означало бы взять быка прямо за рога. Но при этом, конечно, приходится рисковать тем, что будешь несколько раз опрокинут. Едва подымешься с земли, ? должен начать борьбу снова, а победа дастся только после очень тяжёлой борьбы и то лишь бойцам, обладающим безумной смелостью. Великие жертвы приведут в лагерь борьбы новые великие резервы. В конце концов, упорство будет вознаграждено победой.

Но для всего этого нужно, чтобы в борьбе принимали участие сыны народа, его широкие массы.

Они одни могут найти в себе решимость и стойкость довести такую борьбу до конца.

А этих широких масс народа как раз и не было в рядах Всегерманской национальной партии. Вот почему ей ничего другого не оставалось, как пойти в парламент.

Было бы неправильным предположить, что это решение явилось результатом долгих и мучительных внутренних колебаний, или даже просто результатом длительных размышлений. Нет, люди не могли и представить себе других форм борьбы. Участие в этой нелепости было только результатом общей путаницы представлений и непонимания того, какой результат должен был неизбежно получиться от участия партии в этом учреждении, которое она сама решительно осудила. Обычно рассуждение заключалось в том, что, выступая «перед лицом всего народа» на «всенародной трибуне», партия получит возможность легче просветить широкие массы народа. В понимании многих борьба внутри парламента обещала бoльшие результаты, нежели нападение извне. К тому же, известные надежды возлагались на депутатскую неприкосновенность. Люди были уверены в том, что парламентский иммунитет только укрепит отдельных бойцов и придаст бoльшую силу их ударам.

В живой действительности всё вышло по-иному.

Аудитория, перед которой теперь выступали депутаты Всегерманской национальной партии, стала не большей, а меньшей. Ведь каждый оратор говорит только перед тем кругом, который слушает его непосредственно, или перед тем кругом читателей, до которых доходят отчёты прессы.

В действительности самой широкой аудиторией является не зал заседаний парламента, а залы больших публичных народных собраний.

Ибо в стены этих последних собираются тысячи людей, пришедших сюда с единственной целью ? послушать то, что скажет им оратор, между тем как в зал заседаний парламента являются только несколько сот человек, да и те, главным образом, для того, чтобы получить полагающуюся им суточную плату, а вовсе не для того, чтобы чему-нибудь путному научиться у ораторствующего там коллеги ? народного депутата.

Главное же: в зале заседаний парламента всегда собирается одна и та же публика, которая вовсе не считает нужным чему-либо ещё доучиваться по той простой причине, что у неё нет не только понимания необходимости этого, но нет и сaмой скромной дозы желания.

Ни один из этих народных депутатов никогда добровольно не признает правоту другого и никогда не отдаст своих сил для борьбы за дело, защищаемое его коллегой. Нет, никогда он этого не сделает, за тем единственным исключением, когда ему кажется, что, совершив такой поворот, он лучше обеспечит свой мандат в парламенте следующего созыва. Лишь тогда, когда все воробьи на крышах чирикают о том, что ближайшие выборы принесут победу другой партии, столпы прежней партии, украшавшие её до сих пор, мужественно перебегут в другой лагерь, т. е. в лагерь той партии или того движения, которое, по их расчётам, должно завоевать более выгодную позицию. Совершая этот поворот, эти беспринципные господа, конечно, не поскупятся наговорить бездну фраз «морального» содержания. Обычно так и происходит, ? когда народ отворачивается от какой-либо партии настолько решительно, что всякому ясно, какое уничтожающее поражение ожидает эту партию, тогда начинается великое бегство. Это парламентские крысы покидают партийный корабль.

Бегство это вытекает не из велений совести, оно происходит не по доброй воле, нет, оно ? простой результат той «прозорливости», которая позволяет этакому парламентскому клопу как раз вовремя покинуть ставшее ненадёжным место для того, чтобы достаточно своевременно усесться в более тёплой постели другой партии.

Ораторствовать перед такой «аудиторией» поистине означает бросать жемчуг свой перед известными животными. Право, в этом нет никакого расчёта.

Результат не может не быть ничтожным.

Так оно и случилось. Депутаты Всегерманской национальной партии могли надрываться до хрипоты, всё равно, никакого влияния их речи не оказывали.

Пресса же или совершенно замалчивала их, или так извращала их речи, что нельзя было уловить никакой связи, а порой эти речи преподносились в таком искажённом виде, что общественное мнение получало очень плохое представление о намерениях буржуазии. Всё равно, что бы ни говорили отдельные депутаты, широкая публика узнавала только то, что можно было об их речах прочесть в газетах, а «изложение» их речей в прессе было такое, что речи казались только нелепыми, если не хуже. Ну, а их непосредственная аудитория состояла только из каких-нибудь 500 парламентариев. Этим сказано всё.

Самое плохое, однако, было следующее, ? всегерманское национальное движение лишь тогда могло рассчитывать на успех, если бы оно с самого начала поняло, что речь должна идти не просто о создании новой партии, а о выработке нового мировоззрения. Только новое мировоззрение могло найти в себе достаточно сил, чтобы победить в этой исполинской борьбе. Чтобы руководить такой борьбой, нужны самые ясные, самые мужественные головы.

Если борьбой за то или другое мировоззрение не руководят готовые к самопожертвованию герои, то в ближайшем будущем движение не найдёт и отважных рядовых бойцов. Кто борется только за своё собственное существование, у того немного остаётся для общего блага.

Чтобы создать эти предпосылки, необходимо, чтобы каждый понимал, что честь и слава ждут сторонников нового движения лишь в будущем, а в настоящем это движение никаких личных благ дать не может. Чем больше то или другое движение будет раздавать посты и должности, тем большее количество сомнительных субъектов устремится в этот лагерь. Если эта партия имеет большой успех, то ищущие мест политические попутчики зачастую наводняют её в такой мере, что старый честный партиец иногда просто не может её узнать, а новые пришельцы отвергают самогo этого партийца, как теперь уже ненужного и «непризванного». Это и означает, что «миссия» такого движения уже исчерпана.

Как только всегерманское национальное движение связало свою судьбу с судьбой парламента, у него вместо вождей и бойцов тоже оказались «парламентарии». Этим Всегерманская национальная партия опустилась до уровня обычных ординарных политических партий и потеряла ту силу, которая необходима для того, чтобы в ореоле мученичества идти навстречу трагической судьбе. Вместо того, чтобы организовывать борьбу, партийным деятелям теперь оставалось тоже только «выступать» и «вести переговоры». И что же ? этот новый парламентарий в течение короткого времени тоже пришёл к той мысли, что самой возвышенной (ибо менее рискованной) его обязанностью является защита нового мировоззрения так называемыми «духовными» средствами парламентского красноречия; что это, во всяком случае, будет спокойнее, чем с опасностью для собственной жизни бросаться в борьбу, исход которой неизвестен и ничего особенно хорошего не предвещает.

Пока вожди сидели в парламенте, сторонники партии за стенами парламента ждали чудес, а чудеса эти не наступали и, конечно, наступить не могли. Скоро люди стали терять терпение. То, что говорили их депутаты, ни в коей мере не соответствовало ожиданиям избирателей. Это было вполне понятно, ибо враждебная пресса делала абсолютно всё возможное, чтобы помешать народу получить правильное представление о выступлениях депутатов Всегерманской национальной партии в парламенте.

В то же время происходил и другой процесс. Чем больше народные представители приобретали вкус к более мягкой форме «революционной» борьбы в парламенте и в представительных собраниях отдельных областей, тем менее оказывались они готовыми пойти назад, в широкие слои народа, и заняться опять более опасной просветительской работой. Массовые народные собрания отступали всё больше на задний план, а между тем это ? единственный путь, дающий возможность непосредственного воздействия на массу и, тем самым, завоевания значительных народных масс на свою сторону.

Трибуна парламента всё больше и больше оттесняла на задний план залы народных собраний. Вместо того, чтобы говорить с народом, депутаты были заняты словоизлияниями перед так называемыми «избранными». Всё это и приводило к тому, что всегерманское национальное движение всё больше переставало быть народным движением и упало до уровня более или менее обыкновенного клуба, где велись академические споры.

Пресса распространяла о партии самые плохие представления. Представители партии уже не старались на больших народных собраниях восстановить истину и показать действительные цели партии. В конце концов, дело сложилось так, что слова «всегерманское национальное движение» стали вызывать в широких кругах народа насмешку.

Пусть запомнят это все тщеславные писаки нашего времени: великие перевороты в этом мире никогда не делались при помощи пера.

Нет, перу предоставлялось только теоретически обосновать уже совершившийся переворот.

Испокон веков лишь волшебная сила устного слова была тем фактором, который приводил в движение великие исторические лавины как религиозного, так и политического характера.

Широкие массы народа подчиняются, прежде всего, только силе устного слова. Все великие движения являются народными движениями. Это ? вулканическое извержение человеческих страстей и душевных переживаний. Их всегда вызывает к жизни либо суровая богиня-нужда, либо пламенная сила слова. Никогда ещё великие движения не были продуктами лимонадных излияний литературных эстетов и салонных героев.

Повернуть судьбы народов может только сила горячей страсти. Пробудить же страсти других может только тот, кто сам не бесстрастен. Только страсть дарит избранным ею такие слова, которые, как ударами молота, раскрывают ворота к сердцам народа. Кто лишён страстности, у кого уста сомкнуты, того Небеса не избрали вестником их воли.

Человеку, который является только писателем, можно сказать, что пусть он сидит за столом со своей чернильницей и занимается «теоретической» деятельностью, если только у него имеются для этого соответствующие способности; вождём же он не рождён и не избран.

Всякому движению, ставящему себе большие цели, нужно самым тщательным образом добиваться того, чтобы оно не теряло связи с широкими слоями народа.

Такое движение должно каждую проблему рассматривать, в первую очередь, именно с этой точки зрения. Все его решения должны определяться этим критерием.

Такое движение должно систематически избегать всего того, что может уменьшить или даже только ослабить его влияние на массу. И это не из каких-либо «демагогических» соображений. Нет. Этим надо руководиться по той простой причине, что без могучей силы народной массы ни одно движение, как бы превосходны и благородны ни были его намерения, не может достичь цели.

Пути (средства) к нашей цели определяются жёсткой необходимостью. Кто не хочет идти неприятными путями, тому приходится просто-напросто отказаться от своей цели. Это не зависит от наших добрых желаний.

Так уж устроен наш грешный мир.

Всегерманское национальное движение перенесло акцент своей деятельности в парламент, а не в народ, именно поэтому вышло так, что оно отказалось от своего будущего ради минутных успехов.

Это движение избрало более «лёгкие» пути, но именно поэтому оно оказалось недостойным своей конечной победы.

В Вене я продумал эти проблемы самым основательным образом и пришёл к тому выводу, что именно в этом была основная причина краха Всегерманской национальной партии. Для меня это было тем более печально, что, в моих глазах, эта партия была призвана безраздельно руководить борьбой за дело германского народа.

Обе ошибки, приведшие к гибели всегерманское национальное движение, находились в тесной связи друг с другом. Недостаточное понимание того, что является подлинно движущей силой больших переворотов, привело к неправильному пониманию значения широкой массы народа; отсюда ? недостаточный интерес к социальным вопросам, недостаточная борьба за душу «низших» слоёв нации, но отсюда же и преувеличенная оценка парламента.

Если бы эта партия поняла, какая невиданная сила заложена именно в народной массе как носительнице революционной борьбы, то партия совершенно по-иному повела бы всю свою работу и пропаганду. Тогда партия перенесла бы акцент своей деятельности на предприятия и на улицу, а вовсе не в парламент.

Но и третья ошибка партии, в конечном счёте, заложена также в непонимании значения массы, в непонимании того, что сильные духом люди должны дать массе толчок в определённом направлении, а потом уже сама масса, подобно маховому колесу, усиливает движение и даёт ему постоянство и упорство.

Всегерманское национальное движение повело систематическую борьбу с католической церковью. Это, в свою очередь, объясняется тоже только недостаточным пониманием народной психологии.

Причины решительной борьбы новой партии против Рима были таковы:

когда дом Габсбургов окончательно решился превратить Австрию в славянское государство, все средства показались ему для этого хороши. Бессовестная династия поставила на службу этой новой «государственной идее» также религиозные учреждения.

Для этого династия стала использовать также чешских священников, видя в них тоже одно из подходящих орудий славянизации Австрии.

Дело происходило приблизительно следующим образом: в чисто германские общины назначались священники-чехи. Эти последние систематически и неуклонно проводили чешскую политику, ставя интересы чехов выше интересов церкви. Чешские приходы, таким образом, становились ячейками разгерманивания государства.

Германское духовенство, к сожалению, оказалось совершенно бессильным противостоять этому. Оно не только было неспособно само повести аналогичную наступательную кампанию, оно было не в состоянии даже и к оборонительной политике. Так обошли германцев с тыла. Злоупотребления религией ? на одной стороне, неспособность оказать, какое бы то ни было, сопротивление ? на другой, приводили к тому, что германцы вынуждены были медленно, но непрерывно отступать.

Так обстояло дело в малом. Но и в большом положение было такое же.

Антигерманские попытки Габсбургов не встречали отпора и в высшем духовенстве. Защита самых элементарных прав германцев всё больше отступала на задний план.

Общее впечатление получалось такое, что здесь речь идёт о сознательном и грубом попирании интересов германского народа, совершаемом католическим духовенством как таковым.

Получалось так, что церковь не только отворачивается от германского народа, но прямо переходит на сторону его врагов. Шенерер же считал, что главная причина всего этого заложена в головке католической церкви, находящейся вне Германии. По его мнению, уже из одного этого вытекало враждебное отношение руководящих кругов католической церкви к чаяниям нашего народа.

Так называемые «культурные проблемы» отступали, при этом, почти целиком на задний план, как и во всём в тогдашней Австрии. Для всегерманского национального движения решающим было тогда не отношение каталитической церкви, скажем, к науке и т. п., а, более всего и прежде всего, то, что она не защищала прав германского народа и оказывала постоянное предпочтение домогательствам и жадности славян.

Георг Шенерер был человек последовательный, он ничего не делал наполовину. Он открыл кампанию против церкви в полном убеждении, что только таким путём можно ещё спасти германский народ. Движение за освобождение от влияния римской церкви казалось ему самым верным путём к цели, самым могучим снарядом, направленным против крепости врага. Если бы этот удар оказался победоносным, то это означало бы, что и в Германии печальному расколу церкви был бы положен конец, и что внутренние силы Германской империи и всей германской нации выиграли бы благодаря этому чрезвычайно много.

К сожалению, ни предпосылки, ни выводы не были правильны. Верно то, что сила сопротивления германского католического духовенства в области национальной борьбы была несравненно меньше силы сопротивления их коллег негерманского и особенно чешского происхождения.

Только люди невежественные могли не понимать того, что германскому духовенству и в голову не приходит взять на себя действительно смелую защиту германских интересов.

Однако только ослеплённые люди могли не понимать того, что это обстоятельство, в первую очередь, объясняется причинами общими для всех нас, германцев, ? они заложены в нашей так называемой «объективности», в нашем равнодушном отношении к проблемам нашей народности, как, впрочем, и к некоторым другим проблемам.

Чешское духовенство относится вполне субъективно к своему народу и «объективно» к судьбе церкви. А германский священник наоборот, ? он предан, со всей субъективностью, церкви и остаётся совершенно «объективным» по отношению к своему народу. Это явление мы, к несчастью, наблюдаем среди нас и в тысячах других случаев.

Это вовсе не только особое наследие католицизма. Нет, эта печальная черта разъедает у нас почти все учреждения, особенно государственные и духовные.

Попробуйте только сравнить, как относится наше чиновничество к попыткам национального возрождения, и как в аналогичном случае отнеслось бы чиновничество любого другого народа. Или посмотрите, как относится наш офицерский корпус к чаяниям нашего народа. Разве можно себе представить, чтобы офицерский корпус любого другого государства мира занял бы такую же позицию и стал бы прятаться под сенью фраз об «авторитете государства». А ведь у нас эти фразы, за последние 5 лет, стали чем-то само собой разумеющимся и считаются даже похвальными. Ну, а возьмите еврейский вопрос. Ведь и католики, и протестанты занимают у нас по отношению к нему позицию, которая явно не соответствует ни чаяниям народа, ни действительным потребностям религии. Попробуйте сравнить позицию еврейского раввина в вопросах, имеющих хотя бы самое малое значение для евреев как расы, с позицией громадного большинства нашего духовенства, ? увы, одинаково и католического, и протестантского.

Это явление мы можем наблюдать у нас постоянно, когда речь идёт о защите той или другой абстрактной идеи.

«Государственный авторитет», «демократия», «пацифизм», «международная солидарность» и т. д. ? вот термины, которые господствуют у нас и которым придаётся такое прямолинейное и доктринёрское истолкование, что теряется всякое здравое понимание действительно жизненных задач нации.

Этот несчастный подход ко всем чаяниям нации с точки зрения предвзятого мнения убивает всякую способность вдуматься в дело глубоко субъективно, раз это дело объективно противоречит доктрине. В конце концов, отсюда получается полное извращение и целей, и средств. Такие люди выскажутся против всякой попытки национального восстания только потому, что восстание предполагает насильственное устранение, пусть хотя бы самого плохого и вредоносного, правительства. Как же, ведь это было бы преступлением перед «авторитетом государства». А в глазах такого жалкого фетишиста «государственный авторитет» является не средством к цели, а самоцелью. Для его жалкого обыденного сознания этого жупела вполне достаточно. Такие герои печального образа с негодованием выскажутся, например, против попытки диктатуры, даже если бы носителем этой последней стал Фридрих Великий, а депутатами современного парламентского большинства оказались бы самые неспособные политические лилипуты, или даже просто недостойные субъекты. А почему? Да на том единственном основании, что для таких «принципиальных» чудаков закон демократии более священен, чем великая нация. Такой сухарь станет на защиту самой ужасной тирании, губящей его собственный народ, только потому, что в этой тирании, в данный момент, воплощается «авторитет государства». И он откажется иметь что-либо общее с самым полезным для народа правительством только потому, что оно не соответствует его представлениям о «демократии».

Так и наш германский пацифист отнесётся совершенно безразлично к самому злодейскому насилию над его нацией, ? если даже насилие это будет исходить от злейших милитаристов, ? только потому, что для изменения положения понадобилось бы оказать сопротивление, т. е. применить силу, а это последнее, видите ли, противоречит всему его представлению о духе мирного сожительства. Интернационально настроенный германский социалист примет как должное, если весь остальной мир совместными усилиями будет его грабить. Он только с братскими чувствами распишется в получении соответствующих ударов и никогда не подумает о том, что грабителей надо наказать или, по крайней мере, надо умерить их пыл. Никогда! А почему? Да единственно потому, что он ? германец.

Может быть это и печально, но это ? так. Чтобы побороть то или другое зло, надо, прежде всего, выяснить его и понять.

Это же относится и к тому равнодушию, которым отличается известная часть духовенства в деле защиты германских чаяний.

Это объясняется не его злой волей, не приказом, скажем, сверху. Нет. Эта недостаточная решимость есть результат недостатков национального воспитания с молодых лет, а затем это есть продукт некритичного подчинения той или другой абстрактной идее, ставшей фетишем.

Воспитание в духе демократии, интернационального социализма, пацифизма и т. д. приняло в наше время характер столь исключительный и столь, можно сказать, субъективный, что оно подчиняет себе всё и целиком предопределяет взгляд на всё окружающее. Что же касается отношения к нации, то оно у нас с ранней молодости только чисто «объективное». Вот и выходит, что германский пацифист, субъективно отдающий себя своей идее без остатка, не станет без долгих размышлений на сторону своего народа даже в том случае, если народ подвергнется несправедливым реальным угрозам. Он сначала будет искать, на чьей стороне «объективная» справедливость, и будет считать ниже своего достоинства руководиться простым инстинктом национального самосохранения.

Насколько это одинаково относится и к католицизму, и к протестантизму, видно из следующего.

В сущности, протестантизм лучше защищает чаяния германского народа, поскольку это заложено в самом его происхождении и в более поздней исторической традиции вообще. Но и он оказывается совершенно парализованным, как только приходится защищать национальные интересы в такой сфере, которая мало связана с общей линией его представлений и традиций, как только ему приходится иметь депо с требованиями (вызовами), которыми он до сих пор не интересовался или которые он, по тем или другим причинам, отвергал.

Протестантизм всегда выступит за поддержку всего германского, поскольку речь идёт о внутренней чистоте или о чём-то глубоко национальном, поскольку речь идёт, скажем, о защите германского языка и свободы германцев. Все эти вещи глубоко заложены в самой сущности протестантизма. Но стоит возникнуть, например, вопросу о еврействе, и тут окажется, что протестантизм относится самым враждебным образом к малейшей попытке освободить нацию от этого смертельно враждебного присутствия только потому, что протестантизм тут уже связан своими определёнными догматами. А ведь тут речь идёт о вопросе, вне разрешения которого все другие попытки возрождения германского народа совершенно бессмысленны, или даже нелепы.

В свой венский период я располагал достаточным досугом, чтобы беспристрастно продумать и этот вопрос. Всё, что я видел вокруг себя, тысячу раз подтверждало правильность сказанного.

В Вене, в этом фокусе различных национальностей, на каждом шагу было особенно очевидно, что именно только германский пацифист относится к судьбе своей нации с той пресловутой «объективностью», о которой я говорил выше, но еврей так никогда не относится к судьбе своего еврейского народа. В Вене становилось ясным, что только германский социалист настроен «интернационально» в том смысле, что умеет только клянчить и заискивать перед интернациональными «товарищами». Чешский социалист, польский социалист поступают совершенно по-иному. Словом, я уже тогда понял, что несчастье только наполовину заложено в самих этих учениях, в другой же части оно является продуктом господствующего у нас неправильного национального воспитания, в результате чего получается гораздо меньшая преданность своей нации.

Ввиду сказанного ясно, что вся та аргументация, которую приводила Всегерманская национальная партия, теоретически обосновывая свою борьбу против католицизма, была неверна.

Давайте воспитывать германский народ с самого раннего возраста в духе исключительного признания прав своего собственного народа, давайте не развращать уже с детских лет нашу молодёжь, давайте освободим её от проклятия нашей «объективности» в таких вопросах, где речь идёт о сохранении своего собственного я. Тогда в кратчайший срок мы убедимся, что и германский католик, по примеру католиков Ирландии, Польши или Франции, остаётся германцем, остаётся верным своему народу. Само собой разумеется, что всё это предполагает наличие и у нас подлинно национального правительства.

Самое могущественное доказательство в пользу сказанного даёт нам тот исторический период, когда нашему народу пришлось в последний раз перед судом истории вести борьбу за существование не на жизнь, а на смерть.

До тех пор, пока руководство сверху было более или менее удовлетворительным, народ выполнял свою обязанность в полной мере. Протестантский пастырь и католический священник ? оба дали бесконечно много, чтобы поднять нашу силу сопротивления; оба помогли не только на фронте, но ещё больше в тылу. В эти годы, особенно в момент первой вспышки, для обоих лагерей, как для протестантов, так и для католиков, существовало только одно единое германское государство, за процветание и за будущее которого оба лагеря возносили одинаково горячие молитвы к Небу.

Всегерманское национальное движение в Австрии должно было поставить себе вопрос: могут ли австрийские германцы удержать своё господство при католической вере? Да или нет? Если да, тогда политической партии незачем заниматься вопросами религии или даже обрядности: если же нет, тогда надо было строить не политическую партию, а вести борьбу за религиозную реформацию.

Тот, кто окружными путями хочет через политическую организацию придти к религиозной реформации, обнаруживает только, что он не имеет ни малейшего представления о том, как в живой действительности складываются религиозные представления или религиозные учения, и как именно они находят себе выражение через церковь.

В этой области поистине невозможно служить сразу двум господам. Основать или разрушить вероучение ? дело, конечно, гораздо большее, нежели образовать или разрушить государство, а тем более партию.

Пусть не говорят мне, что выступление Всегерманской национальной партии против католичества было вызвано только соображениями обороны, что нападающей стороной было-де католичество.

Во все времена и эпохи, конечно, находились бессовестные субъекты, которые не останавливались перед тем, чтобы и религию сделать орудием своих политических гешефтов (ибо у таких господ речь идёт исключительно о гешефтах). Совершенно неправильным, однако, является возлагать ответственность за этих негодяев на религию. Эти субъекты всегда ухитрятся злоупотребить в своих низменных интересах если не религией, то чем-либо другим. Для парламентских бездельников и воришек ничто не может быть более приятным, чем случай, позволяющий им, хотя бы задним числом, найти какое-нибудь оправдание своим политическим мошенничествам. Когда за его личные подлости возлагают ответственность на религию или на религиозную обрядность (вероучение), он очень доволен; эти лживые субъекты тотчас же подымут крик на весь мир и будут призывать всех в свидетели того, как справедливы были их поступки и как они-де своим ораторским талантом и т. д. спасли религию и церковь. Чем больше они кричат, тем больше глупые или забывчивые сограждане перестают узнавать действительных виновников недостойных поступков. И что же ? негодяи достигли своей цели.

Сама хитрая лиса прекрасно знает, что её поступки ничего общего с религией не имеют. Негодяи посмеиваются себе в бороду, а их честные, но малоискусные противники терпят поражение и, в один прекрасный день, в отчаянии теряют веру в своё дело и отходят в сторону.

Но и в другом отношении было бы совершенно несправедливо делать ответственной религию или даже только церковь за недостатки отдельных людей. Давайте сравним величие всей церковной организации с недостатками среднего служителя церкви, и мы должны будем придти к выводу, что пропорция между хорошим и дурным здесь гораздо более благоприятна, чем в какой бы то ни было другой сфере. Разумеется, и среди священников найдутся такие, для которых их священническая должность является только средством к удовлетворению собственного политического самолюбия. Найдутся среди них и такие, которые в политической борьбе, к сожалению, забывают, что они должны являться блюстителями высшей Истины, а вовсе не защитниками лжи и клеветы. Однако надо признать, что на одного такого недостойного «священника» приходятся тысячи и тысячи честных пастырей, сознающих всё величие своей миссии. В нашу лживую развращённую эпоху эти люди являются зачастую цветущими оазисами в пустыне.

Если тот или другой отдельный развращённый субъект в рясе совершит какое-нибудь грязное, аморальное преступление, то ведь не станут же за это обвинять всю церковь. Точно таким же образом я должен поступить, когда тот или другой отдельный служитель церкви предаёт свою нацию, пачкает её, да ещё в такое время, когда это делается направо и налево и не церковными лицами. Не надо забывать, что на одного недостойного приходского «священника» приходятся тысячи таких, для которых несчастье нации является их собственным несчастьем, которые готовы всё отдать за дело нации, и которые вместе с лучшими сынами нашего народа страстно ждут того часа, когда и нам «улыбнутся небеса».

Если же кто-либо нам скажет, что тут речь шла не столько о маленьких проблемах повседневности, сколько о великих принципиальных вопросах догмата, то я ему отвечу так:

если ты, в самом деле, считаешь, что ты избран судьбой, чтобы явиться провозвестником Истины, то делай это, но имей тогда и мужество действовать не обходными путями, через политическую партию, ? ибо в этом тоже заложено известное мошенничество, ? а постарайся вместо нынешнего плохого предложить нечто лучшее.

Если для этого у тебя не хватает мужества, или если ты сам ещё не вполне убеждён в том, что твои догматы лучше, тогда ? руки прочь. И, во всяком случае, если ты не решаешься выступить с открытым забралом, то не смей контрабандно прибегать к обходным путям политики.

Политические партии не должны иметь ничего общего с религиозными проблемами, если они не хотят губить обычаи и мораль своей собственной расы. Точно так же и религия не должна вмешиваться в партийно-политическую склоку.

Если те или другие служители церкви пытаются использовать религиозные учреждения (или религиозные вероучения), чтобы нанести вред своей нации, то не следует идти по их следам и бороться против них тем же оружием.

Для политического руководителя религиозные вероучения и учреждения его народа должны всегда оставаться совершенно неприкосновенными. В ином случае пусть он станет не политиком, а реформатором, если, конечно, у него есть для этого необходимые данные.

Всякий другой подход неизбежно приводит к катастрофе, особенно в Германии.

Изучая всегерманское национальное движение и его борьбу против Рима, я пришёл в ту пору к следующему убеждению, которое на протяжении дальнейших лет только укрепилось во мне: то обстоятельство, что Всегерманская национальная партия недостаточно оценила значение социальной проблемы, стоило ей потери всей действительно боеспособной массы народа; участие в парламенте отняло у этой партии подлинный размах и привило ей все те слабости, которые свойственны этому учреждению; её же борьба против католической церкви сделала партию неприемлемой в «низших» и «средних» слоях населения и лишила её, таким образом, многочисленных и самых лучших элементов, составляющих основу нации.

Практические же результаты австрийской «борьбы за культуру» оказались совершенно ничтожными.

Всегерманской национальной партии, правда, удалось оторвать от католической церкви около 100 тысяч верующих, но большого ущерба католической церкви это не причинило. В данном случае пастырям поистине не приходилось проливать слёз по поводу потери «овец», ибо они потеряли, в сущности, только тех, кто давно внутренне уже не был с ними. В этом и заключалась главная разница между новейшей реформацией и старой, ? в эпоху великой реформации от католической церкви отвернулись многие лучшие люди, и притом из чувства действительно глубокого религиозного убеждения. Между тем, теперь ушли только равнодушные, и ушли, преимущественно, по «соображениям» политического характера.

С политической точки зрения результат также был совершенно смешным и печальным.

Что оказалось? Здоровое политическое национальное движение германского народа, обещавшее большой успех, погибло, потому что руководители не обладали достаточной трезвостью мысли и направили его на тот путь, который неизбежно должен был привести к расколу.

Одно несомненно.

Всегерманская национальная партия никогда не сделала бы этой ошибки, если бы она не страдала недостатком понимания психологии широких масс народа. Руководство этой партии не поняло, что уже из психологических соображений никогда не следует массе указывать на двух или больше противников сразу, ибо это ведёт только к падению боевого настроя в собственном лагере. Если бы руководители названной партии понимали это, то они уже по одной этой причине ориентировали бы всегерманское национальное движение только против одного противника. Для политической партии нет ничего более опасного, как очутиться под руководством людей, желающих драться на всех фронтах сразу, разбрасывающихся во все стороны и не умеющих достигнуть хотя бы маленьких практических результатов в одной области.

Если бы даже все упрёки против католичества были абсолютно верны, то политическая партия всё же не должна ни на минуту упускать из вида то обстоятельство, что, как показывает весь предшествующий исторический опыт, никогда ещё ни одной чисто политической партии не удалось в аналогичных условиях добиться религиозной реформации. Люди должны учиться истории не для того, чтобы забыть её уроки как раз тогда, когда нужно их практически применять, а также не для того, чтобы предположить, будто в данном случае история пойдёт совсем по иному пути, вразрез со всем тем, что мы видели сих пор. Изучать историю надо именно для того, чтобы уметь применить её уроки к текущему моменту. Кто этого не умеет делать, тот пусть не считает себя политическим вождём, тот в действительности только человек с пустым самомнением. Его практическую неспособность ни капельки не извиняет наличие доброй воли.

Искусство истинно великого народного вождя вообще во все времена заключается, прежде всего, в том, чтобы не дробить внимания народа, а концентрировать его всегда против одного единственного противника. Чем более концентрирована будет воля народа в борьбе за одну единую цель, тем больше будет притягательная сила данного движения и тем больше будет размах борьбы. Гениальный вождь сумеет показать народу даже различных противников на одной линии. Он представит дело своим сторонникам так, что эти различные противники, в сущности, являются врагом одной и той же категории. Когда народ видит себя окружённым различными врагами, то для более слабых и нестойких характеров это только даёт повод к колебаниям и сомнениям в правоте собственного дела. Как только привыкшая к колебаниям масса увидит себя в состоянии борьбы со многими противниками, в ней тотчас же возьмут верх «объективные» настроения и у неё возникнет вопрос: может ли быть, чтобы все остальные оказались не правы, и только она сама или её собственное движение были бы правы?

Но это уже означает начало паралича собственной силы. Вот почему необходимо взять за одну скобку всех противников, хотя бы они и сильно отличались друг от друга, тогда получится, что масса твоих собственных сторонников будет чувствовать себя противостоящей лишь одному единственному противнику. Это укрепляет веру в собственную правоту и увеличивает озлобление против тех, кто нападает на справедливое дело.

Всегерманская национальная партия в Австрии этого не поняла, и это стоило ей успеха.

Цели этой партии были правильны, её убеждения чисты, но путь к цели был выбран неверный. Партия была похожа на того туриста, который всё время не спускает глаз с вершины горы, на которую он хочет попасть; этот турист отправляется в путь-дорогу с твёрдой решимостью, ? во что бы то ни стало добраться до вершины, и делает, при этом, однако, ту «маленькую» ошибку, что, будучи слишком занят вершиной, совершенно не обращает внимания на рельеф дороги, на то, что делается у него под ногами, и поэтому, в конце концов, гибнет.

У Христианско-социальной партии, ? серьёзной соперницы Всегерманской национальной партии, ? дело обстояло как раз наоборот. Она хорошо, умно и правильно выбрала дорогу, но ей, увы, не хватало ясного представления о конечной цели.

Почти во всех тех отношениях, в каких Всегерманская национальная партия хромала, установки Христианско-социальной партии были правильны и целесообразны.

Она обладала необходимым пониманием значения массы и поэтому, путём демонстративного подчёркивания социального характера партии, уже с первого дня сумела обеспечить себе, по крайней мере, часть этой массы. Взявши, в основном, установку на завоевание «низших» слоёв, ремесленников и «среднего класса», она сразу же получила крупный контингент преданных, стойких и готовых к жертвам сторонников. Она старательно избегала, какой бы то ни было, борьбы против религиозных учреждений и тем обеспечила себе поддержку церкви, являющейся в наше время могущественной организацией. Таким образом, перед ней был только один единственный крупный противник. Она поняла великое значение широко поставленной пропаганды и показала свою виртуозность в деле воздействия на психологию и инстинкты широкой массы её сторонников.

Что, однако, и она не сумела реализовать свою мечту и не спасла Австрию, это коренилось в двух недостатках её работы, а также в недостаточной ясности цели.

Антисемитизм этой новой партии сосредоточился не на проблемах расы, а на проблемах религии. Эта ошибка имела то же происхождение, что и вторая её ошибка.

Основатели Христианско-социальной партии считали, что если партия хочет спасти Австрию, то она не должна становиться на точку зрения расового принципа, иначе в кратчайший срок наступит-де всеобщий распад государства. С точки зрения вождей, положение Вены особенно требовало того, чтобы партия оставила в стороне все разъединяющие моменты и изо всех сил подчёркивала только то, что всех объединяет.

В это время в Вене было уже так много чехов, что только величайшей терпимостью в расовых проблемах можно было добиться того, чтобы чехи не стали сразу на сторону антигерманской партии. Кто хотел спасти Австрию, тот не мог совершенно игнорировать чехов. Новая партия попыталась, например, завоевать, прежде всего, мелких чешских ремесленников, составлявших многочисленную группу в Вене. Этого она надеялась достичь своей борьбой против либерального манчестерства. Чтобы объединить всех ремесленников старой Австрии без различия рас, Христианско-социальная партия считала самым подходящим выставить лозунг борьбы против еврейства и вести эту борьбу на религиозной основе.

Выступая с таким поверхностным обоснованием своей позиции, партия была не в состоянии дать сколько-нибудь серьёзное научное обоснование всей проблеме. Такой постановкой вопроса она только отталкивала всех тех, которым такого рода антисемитизм был непонятен. Поэтому пропагандистская сила антисемитизма идейно захватывала ограниченные круги, если только сторонники партии не умели сами от чисто инстинктивного неприятия евреев перейти к подлинному познанию всей глубины проблемы. Интеллигенция принципиально отвергла такую постановку вопроса, данную Христианско-социальной партией. Постепенно всё больше и больше создавалось впечатление, что во всей этой борьбе речь идёт только о попытке обращения евреев в новую веру, а может быть и просто о завистливой конкуренции. «Благодаря» всему этому, борьба теряла все черты чего-то высшего. Многим, и притом далеко не худшим людям, борьба начала казаться аморальной. Нехватало осознания того, что речь идёт о жизненно важном вопросе для всего человечества, о такой проблеме, от которой зависит судьба всех нееврейских народов.

Ввиду этой половинчатости, антисемитская установка Христианско-социальной партии и потеряла значение.

Это был какой-то показной антисемитизм. Такая борьба против еврейства была хуже, чем отсутствие, какой бы то ни было, борьбы против него. Получалась только иллюзия борьбы.

Таким антисемитам иногда казалось, что вот-вот они уже затянут верёвку на шее противника, а между тем, на деле, противник их самих водил за нос.

Что касается самих евреев, то они в кратчайший срок настолько приспособились к этому сорту антисемитизма, что он стал для них гораздо более полезен, чем вреден.

Если в этой форме новая партия приносила тяжёлую жертву многонациональному государству, то ещё больше ей приходилось грешить в отношении защиты основных чаяний германского народа.

Раз партия не хотела потерять почву под ногами в Вене, ей ни в коем случае нельзя было быть «националистической». Мягко обходя этот вопрос, партия рассчитывала спасти государство Габсбургов, а на деле она именно этим путём ускорила его гибель. Само же движение, «благодаря» такой тактике, теряло могучий источник сил.

Итак, я самым внимательным образом следил в Вене за этими обеими партиями. К первой из них у меня была глубокая внутренняя симпатия, интерес ко второй пробудил во мне уважение к её руководителю, редкому деятелю, образ которого в моих глазах уже тогда был трагическим символом всего тяжёлого положения германцев в Австрии.

Когда за гробом умершего градоначальника тянулся по Кругу гигантский похоронный кортеж, я тоже был в числе сотен тысяч провожающих. Глубоко взволнованный, я говорил себе, что труды и этого человека неизбежно должны были оказаться напрасными, ибо и над ним тяготели судьбы тех, которые обрекали это государство на гибель. Если бы Карл Люэгер жил в Германии, его поставили бы рядом с самыми великими людьми нашего народа. Но ему пришлось жить и действовать в этом нежизнеспособном австрийском государстве, и в этом заключалась трагедия его деятельности и его самого лично.

Когда он умирал, на Балканах уже показались огоньки, предвещавшие войну. С каждым месяцем они разгорались всё более ярко. Судьба была милостива к покойному и не дала ему дожить до того момента, когда он должен был воочию увидеть разразившееся несчастье, от которого он так и не смог уберечь свою страну.

Наблюдая все эти события, я пытался понять причины того, почему Всегерманская национальная партия потерпела крах, а Христианско-социальная партия ? тяжёлую неудачу. И я пришёл к твёрдому убеждению, что независимо от того, было ли вообще возможно укрепить австро-венгерское государство, ошибка обеих партий сводилась к следующему:

Всегерманская национальная партия совершенно правильно ставила вопрос о принципиальных целях германского возрождения, но зато она имела несчастье выбрать неправильный путь к цели. Она была партией национальной, но, к сожалению, охватившей не все общественные слои нации, чтобы действительно завоевать массу. Зато её антисемитизм покоился на правильном понимании значения расовой проблемы, её антисемитская агитация не базировалась на религиозных представлениях. В то же время, её борьба против католицизма была со всех точек зрения, и особенно с тактической, ? неправильной.

Христианско-социальная партия не обладала ясным пониманием целей германского возрождения, но зато, как партия, удачно нашла нужные пути. Эта партия поняла значение социальных вопросов, но ошибалась в своём способе ведения борьбы против еврейства и не имела ни малейшего понятия о том, какую подлинную силу представляет собой национальная идея.

Если бы Христианско-социальная партия, кроме своего правильного взгляда на значение широких народных масс, обладала ещё правильными взглядами на значение расовой проблемы, как это было у Всегерманской национальной партии, и если бы сама Христианско-социальная партия была настоящей национальной партией, или, если бы Всегерманская национальная партия, кроме своего правильного взгляда на конечную цель, верного понимания еврейского вопроса и значения национальной идеи, обладала ещё практической мудростью Христианско-социальной партии, особенно в вопросе об отношении последней к социализму, ? тогда мы получили бы именно ту партию, которая, по моему глубокому убеждению, уже в то время могла бы с успехом направить судьбу германского народа в лучшую сторону.

Всего этого не оказалось в действительности, и это было заложено, в основном, в самой сущности тогдашнего австрийского государства.

Таким образом, ни одна из этих партий не могла меня удовлетворить, потому что ни в одной из них я не видел воплощения своих взглядов. Ввиду этого я не мог вступить ни в ту, ни в другую партию, и не мог, таким образом, принять, какое бы то ни было, участие в борьбе. Уже тогда я считал все существовавшие политические партии не способными помочь национальному возрождению германского народа ? возрождению в его подлинном смысле, а не только по видимости.

В то же время моё отрицательное отношение к габсбургскому государству усиливалось с каждым днём.

Чем больше я углублялся в изучение вопроса внешней политики, тем больше я убеждался, что австрийское государство может принести германскому народу только несчастье. Всё ясней и ясней становилось мне и то, что судьба германской нации решается теперь только в Германии, а вовсе не в Австрии. Это относилось не только к политическим проблемам, но, в не меньшей мере, и к общим вопросам культуры.

Так что и здесь, в области проблем культуры или искусства, австрийское государство обнаруживало все признаки застоя, или, по крайней мере, потери всякого сколько-нибудь серьёзного значения для германской нации. Более всего это можно было сказать относительно архитектуры. Новейшее строительное искусство не могло иметь сколько-нибудь серьёзных успехов в Австрии уже потому, что после окончания строительства Круга, в Вене вообще уже не было сколько-нибудь крупных построек, которые могли бы идти в сравнение с германскими планами.

Так моя жизнь становилась всё более и более двойственной, ? разум и повседневная действительность принуждали меня оставаться в Австрии и проходить здесь тяжёлую, но благодетельную школу жизни; сердцем же я жил в Германии.

Тягостное гнетущее недовольство овладевало мной всё больше по мере того, как я убеждался во внутренней пустоте австрийского государства, по мере того, как мне становилось всё более ясно, что спасти это государство уже нельзя, и что оно, во всех отношениях, будет приносить только новые несчастья германскому народу.

Я был убеждён, что это государство способно чинить только препятствия и притеснения каждому действительно достойному сыну германского народа, и наоборот, ? способно поощрять только всё негерманское.

Мне стал противен весь этот расовый конгломерат австрийской столицы.

Этот гигантский город стал мне казаться чем-то вроде воплощения расового кровосмесительного греха.

С раннего возраста я говорил на диалекте, на котором говорят в Нижней Баварии. От этого диалекта я отучиться не мог, а венского жаргона так и не усвоил. Чем дольше я жил в этом городе, тем больше я ненавидел эту хаотичную смесь народов, разъедавшую старый центр германской культуры.

Сама мысль о том, что это государство можно сохранить ещё на долгое время, была мне просто смешна.

Австрия была тогда похожа на старинную мозаику из мельчайших разноцветных камешков, начавших рассыпаться, потому что скреплявший их цемент от времени обветрился и стал улетучиваться. Пока не трогаешь этого художественного произведения, может ещё казаться, что оно живо по-прежнему. Но как только оно получит хоть малейший толчок, вся мозаика рассыпается на тысячи мельчайших частиц. Вопрос заключался только в том, откуда именно придёт этот толчок.

Моё сердце никогда не билось в пользу австрийской монархии, а всегда билось за Германскую империю. Вот почему распад австровенгерского государства в моих глазах мог быть только началом избавления германского народа.

Ввиду всего этого во мне сильнее росло непреодолимое стремление уехать, наконец, туда, куда, начиная с моей ранней молодости, меня влекли тайные желания и тайная любовь.

Я надеялся, что стану в Германии архитектором, заслужу себе определённое имя, и буду честно служить своему народу в тех пределах, какие укажет мне сама судьба.

С другой стороны, я хотел, однако, остаться на месте и поработать во имя дела, которое издавна составляло предмет моих самых горячих желаний, ? я хотел дожить здесь до того счастливого момента, когда моя дорогая родина присоединится, наконец, к общему отечеству, т. е. к Германской империи.

Многие и сейчас не поймут того чувства страстной тоски, которое я тогда переживал. Но я обращаюсь не к ним, а к тем, которым судьба до сих пор отказывала в этом счастье, или которых она с ужасной жестокостью лишила этого счастья, после того, как оно у них было. Я обращаюсь к тем, которые, будучи оторваны от родного народа, вынуждены вести борьбу даже за священное право говорить на своём языке; к тем, кто подвергается гонениям и преследованиям за простую преданность своему отечеству, к тем, кто в тяжёлой тоске во сне и наяву грезит о той счастливой минуте, когда родная мать вновь прижмёт их к сердцу. Вот к кому я обращаюсь, и я знаю, ? они меня поймут!

Только те, которые на собственном примере чувствуют, что означает быть германцем и не иметь возможности принадлежать к числу граждан любимого отечества, поймут, как глубока тоска людей, оторванных от родины, как непрестанно терзается душа этих людей. Эти люди не могут быть счастливы, не могут чувствовать себя удовлетворёнными, они будут мучиться вплоть до той самой минуты, когда, наконец, откроются двери в отчий дом, где они только и смогут обрести мир и покой.

Вена была и осталась для меня самой тяжёлой, но и самой основательной школой жизни. Я впервые приехал в этот город ещё полумальчиком, и я покидал, в тяжёлом раздумье, этот город уже как вполне сложившийся взрослый человек. Вена дала мне основы мировоззрения. Вена же научила меня находить правильный политический подход к повседневным вопросам. В будущем мне оставалось только расширять и дополнять своё мировоззрение, отказываться же от его основ мне не пришлось. Я и сам только теперь могу отдать себе вполне ясный отчёт в том, какое большое значение имели для меня тогдашние годы учения.

Я остановился на этом времени несколько подробнее именно потому, что эти годы дали мне ценные наглядные уроки, вошедшие в основу деятельности нашей партии, которая в течение всего каких-нибудь пяти лет выросла от маленького кружка до широкого массового движения. Мне трудно сказать, какова была бы моя позиция по отношению к еврейскому вопросу, к социал-демократии, или, лучше сказать, ко всему марксизму, к социальным вопросам и т. д., если бы уже в тогдашнюю раннюю пору я не получил тех уроков, о которых я рассказал выше, благодаря ударам судьбы и собственной любознательности.

Несчастье, обрушившееся на мою родину, заставило тысячи и тысячи людей поразмыслить над глубочайшими причинами этого краха. Но только тот поймёт эти причины до конца, кто после многих лет тяжёлых внутренних переживаний сам стал кузнецом своей судьбы.

Весной 1912 г. я окончательно переехал в Мюнхен. Сам город был мне так хорошо знаком, как будто я прожил в его стенах уже много лет. Это объяснялось моими занятиями по архитектуре. Изучая архитектуру, приходилось на каждом шагу обращаться к этому центру германского искусства. Кто не знает Мюнхена, тот не только не знает Германии вообще, но и понятия не имеет о германском искусстве.

Во всяком случае, эти годы, до начала мировой войны, были для меня самым счастливым временем моей жизни. Правда, мой заработок был всё ещё ничтожен. Мне всё ещё приходилось не столько жить, чтобы иметь возможность рисовать, сколько рисовать, чтобы иметь возможность кое-как жить, или, вернее, чтобы иметь возможность хоть немножко обеспечить себе дальнейшее обучение. Я был твёрдо убеждён, что рано или поздно я непременно достигну той цели, которую я себе поставил. Одного этого было достаточно, чтобы легче переносить все мелкие заботы о сегодняшнем дне.

Кроме моей профессиональной деятельности, в Мюнхене меня занимали и политические вопросы, особенно в области внешней политики. Мой интерес к этим последним вызывался, прежде всего, тем, что я уже с моих венских времён сильно интересовался проблемами тройственного союза. Политику Германии, вытекавшую из её стремления сохранить тройственный союз, я, уже живя в Австрии, считал совершенно неправильной. Однако пока я жил в Вене, я ещё не представлял себе вполне ясно, насколько вся эта политика является самообманом. В те времена я склонен был предполагать, ? а может быть я сам утешал себя этим, ? что в Германии, вероятно, хорошо знают, насколько слаб и ненадёжен её австрийский союзник, но что там, по причинам более или менее для меня таинственным, об этом помалкивают, дабы поддерживать соглашение, заключённое ещё самим Бисмарком, или чтобы внезапным разрывом не переполошить заграницы и не обеспокоить отечественное мещанство. Непосредственное общение с германским населением в Мюнхене уже в течение кратчайшего времени, к моему ужасу, убедило меня в том, что эти мои предположения были неверны. К моему изумлению, мне приходилось на каждом шагу констатировать, что даже в хорошо осведомлённых кругах не имеют ни малейшего представления о том, что же в данный момент действительно представляет собой габсбургская монархия. Именно в народе всерьёз считали, что австрийский союзник ? крупная сила, и что в минуту опасности этот союзник тотчас же действительно придёт на помощь.

В массе своей население всё ещё считало австрийскую монархию «германским» государством и полагало, что на этой основе можно что-то построить. В народе держались того мнения, что силу Австрии можно определить по числу миллионов людей, как мы это делаем в Германии. При этом совершенно забывали, что, во-первых, Австрия давно уже перестала быть германским государством, и что, во-вторых, внутренние противоречия в государстве с каждым днём всё больше ведут к его распаду.

Я лично знал тогда истинное положение дел в австрийском государстве несравненно лучше, чем так называемая «официальная дипломатия», которая, как почти всегда, слепо шла навстречу катастрофе. Настроение в германском народе, которое я констатировал, обусловливалось, как всегда, только тем, как «общественное мнение» обрабатывалось сверху. Сверху же, как нарочно, практиковался настоящий культ австрийского «союзника». Обилие любезностей должно было заменить собой недостаток честности и прямоты. Пустые слова принимали за полновесные дела. Уже в Вене мной не раз овладевало бешенство, когда я сравнивал речи официальных государственных деятелей с содержанием венской прессы. При этом Вена, всё-таки, хотя бы по видимости, оставалась германским городом. Несравненно хуже обстояло дело, если повернуться от Вены, или, лучше сказать, от германской Австрии к славянским провинциям государства. Достаточно было взять в руки пражские газеты, и сразу становилось ясно, как там относятся ко всей этой «высокой игре» вокруг тройственного союза. В славянских провинциях Австрии над этим образцом «государственной мудрости» совершенно открыто издевались. Уже в мирное время, когда ещё совершенно не пахло войной, когда оба императора обменивались дружественными объятиями и поцелуями, в славянских провинциях ни один человек не сомневался в том, что союз этот рассыплется вдребезги, как только его придётся с идеальных небес спустить на грешную землю.

Прошло несколько лет, и грянула война. Какое сильное негодование охватило Германию, когда в этот момент союзная Италия вышла из тройственного союза, предоставив Австрию и Германию своей судьбе, а затем, через короткое время, прямо присоединилась к противной стороне! Но для тех, кто не был поражён дипломатической слепотой, было просто непонятно, как можно было вообще, хотя бы на одну минуту, допустить возможность такого чуда, что Италия пойдёт вместе с Австрией? Увы, в самой Австрии дело обстояло ни капельки не лучше, здесь тоже верили в это чудо.

В Австрии носителями идеи союза были только Габсбурги и германцы. Габсбурги ? из расчёта и нужды; германцы же ? из легковерия и ? политической глупости. Желания германцев были хорошие. Они ведь полагали, что через тройственный союз они оказывают громадную услугу Германии, увеличивают её силу и безопасность. Но это была политическая глупость, потому что эта надежда была ложна. Наоборот, этим они привязывали Германскую империю к государственному трупу, неизбежно обречённому увлечь оба государства в пропасть. А главное, ? политика союза приводила только к тому, что сами австрийские германцы всё больше подвергались разгерманиванию. Благодаря союзу с Германией, дом Габсбургов считал себя защищённым от вмешательства Германии, и поэтому с ещё большей решительностью систематически и неуклонно проводил политику ликвидации внутреннего германского влияния. Благодаря указанному обстоятельству, проведение такой внутренней политики Габсбургами становилось более лёгким и безопасным для царствующего дома. Благодаря уже известной нам «объективности» правительства Германии, вмешательства с его стороны опасаться не приходилось, и, более того, стоило только какому-нибудь австрийскому германцу разинуть рот против неприемлемой политики славянизации, как ему сейчас же можно было указать на тройственный союз и, тем самым, заставить его замолчать.

Что могли сделать австрийские германцы, если германские германцы, если Германия в целом выражали постоянное доверие и признательность габсбургскому правительству? Могли ли австрийские германцы оказывать какое-либо сопротивление Габсбургам, если они рисковали быть заклеймёнными как предатели народа в общественном мнении Германии? ? Такая участь ожидала австрийских германцев, в течение десятилетий приносивших самые неслыханные жертвы на алтарь своей народности!

С другой стороны, какой смысл имел бы весь этот союз, если бы германское влияние в габсбургской монархии было устранено? Разве не ясно, что весь смысл тройственного союза для Германии целиком зависел от того, насколько удерживается германское влияние в Австрии. Или, в самом деле, можно было серьёзно рассчитывать жить в союзе с ославянившейся Австрией?

Позиция официальной германской дипломатии, да и всего «общественного мнения» в вопросах внутренней национальной борьбы в Австрии, была, в сущности, не просто глупа, а безумна. Всю политику строили на союзе с Австрией, всю будущность 70-миллионного народа поставили в зависимость от этого союза, и, в то же время, спокойно смотрели на то, как главная основа этого союза, из года в год, планомерно и сознательно разрушалась в самой Австрии. И что же? Ясно, что, в один прекрасный день, осталась только бумага, на которой было написано: «Договор с венской дипломатией», а действительной помощи со стороны «союзника» Германия не получила.

Что касается Италии, то тут дело обстояло так уже с самого начала. Если бы в Германии больше интересовались историей и народной психологией, тогда никто, ни на одну минуту не мог бы и допустить, что Вена и итальянское правительство, когда бы то ни было, выступят единым фронтом против общего врага. Скорей Италия превратилась бы в извергающий лаву вулкан, чем итальянское правительство могло бы осмелиться послать хоть одного солдата на помощь фанатично ненавидимому габсбургскому государству. Тысячи раз я имел случай наблюдать в Вене ту безграничную ненависть и презрение, с какими итальянцы относятся к австрийскому государству. Дом Габсбургов в течение столетий слишком много грешил против свободы и независимости итальянского народа, чтобы эти грехи могли быть забыты даже при наличии доброй воли. Но доброй воли не было и в помине ни у итальянского народа, ни у итальянского правительства. Италия имела только две возможности в вопросе о взаимоотношениях с Австрией: либо союз, либо война.

Избрав первое, Италия получила возможность спокойно готовиться ко второму. Германская политика «союза» с Австрией и Италией стала особенно бессмысленной и опасной с того момента, когда коллизии между Австрией и Россией приняли более острый характер.

Пред нами ? классический случай полного отсутствия сколько-нибудь ясной линии поведения. Почему вообще был заключён договор с Австрией? Ясно, для того, чтобы обеспечить Германии лучшее будущее, нежели это можно было бы сделать, если бы Германия была предоставлена только самой себе. Но это будущее Германии являлось ведь не чем иным, как вопросом возможности сохранения германской народности.

Это значит, что вопрос стоял только так: как представить себе жизнь германского народа в ближайшем будущем, как обеспечить германскому народу свободное развитие, как гарантировать это развитие в рамках общеевропейского соотношения сил? Кто сумел бы сколько-нибудь ясно учесть основные предпосылки для адекватной внешней политики Германии, тот должен был бы придти к следующему выводу:

ежегодный прирост народонаселения в Германии составляет 900 тысяч человек. Прокормить эту новую армию граждан с каждым годом становится всё трудней. Эти трудности неизбежно должны будут, когда-нибудь, кончиться катастрофой, если мы не сумеем найти путей (средств), чтобы избежать опасности голода.

Дабы избежть ужасов, связанных с такой перспективой, можно выбрать один из четырёх путей:

1. Можно, по французскому образцу, искусственно ограничить рождаемость и, тем самым, положить конец перенаселению.

Временами и сама природа, ? например, в эпоху большой нужды или при плохих климатических условиях и плохих урожаях, ? прибегает к известному ограничению роста населения в определённых странах или для определённых рас. Природа делает это с абсолютной беспощадностью, но, вместе с тем, и с мудростью. Она ограничивает не способность к рождению, а выживание уже родившихся. Она подвергает родившихся таким тяжёлым испытаниям и лишениям, что всё менее сильное, менее здоровое вымирает и возвращается в недра матери земли. Испытания судьбы выдерживают, в этом случае, только те, кто к этому приспособлен. Именно они, прошедшие через тысячи испытаний и всё же выжившие, имеют право производить новое потомство, которое снова и снова подвергается основательному отбору. Природа оказывается, таким образом, очень жестокой по отношению к отдельному индивиду, она безжалостно отзывает его с земли, раз он не способен выдержать ударов жизни, но зато она сохраняет расу, закаляет её и даже даёт ей силы для бoльших дел, чем были до сих пор.

Так и получается, что уменьшение численности приводит к укреплению индивида и, в конечном счёте, к укреплению всей расы.

Совсем другое получается, когда человек сам вздумает ограничить количество рождаемых. Человек не располагает теми силами, какими располагает природа. Он сделан из другого материала, он ? всего лишь человек. И вот он хочет стать «выше» «жестокой» природы, он ограничивает не контингент тех, кто выживает, а ограничивает саму рождаемость. Человеку, который постоянно видит только самого себя, а не расу в целом, это кажется более справедливым и более человечным, нежели противоположный путь. К сожалению, только результаты получаются обратные.

Природа предоставляет полную свободу рождаемости, а потом подвергает строжайшему контролю число тех, которые должны остаться жить; из бесчисленного множества индивидов она отбирает лучших и достойных жизни; им же она предоставляет возможность стать носителями дальнейшего продолжения жизни. Между тем человек поступает наоборот. Он ограничивает число рождений и потом болезненно заботится о том, чтобы любое родившееся существо обязательно осталось жить. Такая поправка к божественным предначертаниям кажется человеку очень мудрой и, в любом случае, гуманной, и человек радуется, что он, так сказать, перехитрил природу, и даже доказал ей нецелесообразность её действий. О том, что, при этом, в действительности сократилось и количество, и, в то же время, качество отдельных индивидов, ? наш «добрый» человек, собезьянничавший Бога-отца, не хочет ни слышать, ни подумать.

Допустим, что рождаемость, как таковая, сокращена, и число родившихся уменьшилось. Но ведь в этом случае как раз и происходит то, что естественная борьба за существование, при которой выживают только самые сильные и здоровые, заменяется стремлением, во что бы то ни стало, «спасти жизнь» и наиболее слабого, и болезненного. А этим самым как раз и кладётся начало созданию такого поколения, которое неизбежно будет становиться всё более слабым и несчастным до тех пор, пока мы не откажемся от издевательства над велениями природы.

В конце концов, в один прекрасный день такой народ исчезнет с лица земли. Ибо человек может только в течение определённого количества времени идти наперекор законам и велениям природы. Природа накажет за это рано или поздно. Более сильное поколение изгонит слабых, ибо стремление к жизни, в конечном счёте, ломает все смешные препятствия, проистекающие из так называемой «гуманности» отдельных людей, и на их место ставит гуманность природы, которая уничтожает слабость, чтобы очистить место для силы.

И, таким образом, получается, что те, кто хочет обеспечить будущее германского народа путём ограничения его рождаемости, на самом деле, отнимают у него будущее.

2. Другой путь ? тот, о котором нам уже давно прожужжали все уши, и о котором кричат и теперь: путь внутренней колонизации. Многие авторы этого предложения полны самых добрых намерений. Но, по существу, их мысль настолько неверна, что она может причинить самый большой вред, какой только можно себе представить.

Несомненно, урожайность почвы можно, до известной степени, повысить, но именно только до известной степени, а вовсе не безгранично. При помощи более интенсивного использования нашей почвы мы действительно можем, в течение некоторого времени, избежть опасности голода и покрыть потребности растущего населения. Но этому противостоит тот факт, что потребность в продуктах жизнеобеспечения, как правило, растёт быстрей, чем даже сам рост народонаселения. Например, потребности людей в пище, в одежде и т. д. становятся из года в год больше. Уже и сейчас эти потребности совершенно невозможно даже сравнить с потребностями наших предков, скажем, сто лет назад. Поэтому совершенно ошибочно предполагать, что любое повышение производительности само по себе уже создаёт все предпосылки, необходимые для удовлетворения потребностей растущего народонаселения. Нет, это верно только до известной степени, ибо известная часть увеличившейся продукции земли действительно сможет пойти на удовлетворение увеличившихся потребностей людей. Однако даже при величайшем самоограничении, с одной стороны, и величайшем прилежании, с другой, и здесь мы скоро достигнем предела, обусловленного свойствами почвы.

Тогда окажется, что при всём прилежании в деле обработки, от земли не удастся получить больше того, что получалось, и тогда, хотя с известной отсрочкой, опять-таки, наступит гибель. Сначала голод будет сказываться только в неурожайные годы. При постоянном росте народонаселения потребности будут покрываться всё более скупо. Затем голода не будет только в самые редкие годы наивысшего урожая. Затем наступит время, когда и большие урожаи уже не избавят от вечного голода, становящегося постоянным спутником такого народа. Тогда природе остаётся только придти на помощь тем, что она произведёт отбор и оставит жизнь только избранным. Либо ? это, либо ? человек опять попытается помочь себе сам, т. е. прибегнет к искусственному ограничению размножения со всеми вытекающими отсюда тяжёлыми последствиями для индивида и расы.

Мне, быть может, возразят ещё, что-де такое будущее предстоит всему человечеству, и, стало быть, этих роковых последствий не может избежать ни один народ.

На первый взгляд, такое возражение кажется правильным. Тем не менее, здесь необходимо учесть следующее: конечно, верно, что в определённый момент и всё человечество будет вынуждено, вследствие невозможности увеличения урожайности почвы соответственно росту населения, приостановить размножение человеческого рода. Тогда, либо своё решающее слово опять скажет природа, либо человек сам изобретёт меры самопомощи, будем надеяться, в гораздо более верном направлении, чем ныне. Когда наступит этот момент, с ним придётся считаться всем народам. Ну, а пока что такие удары обрушиваются только на те расы, которые больше не обладают необходимыми силами, чтобы обеспечить себе необходимое количество земли на этой планете, ибо ведь пока что земли ещё достаточно, пока что существуют ещё гигантские равнины, которые вообще ещё не использованы и ждут своего возделывателя. Кроме того, несомненно, что эта невозделанная земля вовсе не предназначена природой заранее определённому народу. Существующие свободные земли будут принадлежать тем народам, которые найдут в себе достаточно сил, чтобы их взять, и достаточно прилежания, чтобы их возделывать.

Природа не признаёт политических границ. Она даёт жизнь человеческим существам на нашей планете и затем спокойно наблюдает за свободной игрой сил. У кого окажется больше мужества и прилежания, тот и будет её самым любимым дитятей, и за тем она признает право господства на земле.

Если тот или другой народ ограничивается внутренней колонизацией в момент, когда другие расы распространяются на всё больших и больших территориях, то он вынужден будет придти к самоограничению тогда, когда все остальные народы ещё продолжают размножаться. Этот момент непременно наступит, и тем скорей, чем меньшими просторами располагает данный народ. К сожалению, очень часто именно лучшие народы, или, точнее говоря, единственные, действительно культурные расы, являющиеся носителями всего человеческого прогресса, бывают настолько ослеплены пацифизмом, что добровольно отказываются от расширения своей территории и ограничиваются только «внутренней» колонизацией. А в это же самое время народы, стоящие на более низком уровне, захватывают огромные территории и продолжают на них размножаться. К каким же результатам это может привести? Ясно к каким! Более культурные, но менее решительные расы, в силу недостатка в земле, вынуждены ограничивать своё размножение в такой момент, когда менее культурные, но по своему характеру более решительные народы, имеющие в своём распоряжении бoльшие площади, могут продолжать ещё размножаться без всяких ограничений. Другими словами: «благодаря» этому, в один прекрасный день весь мир может попасть в распоряжение той части человечества, которая стоит ниже по своей культуре, но зато обладает более деятельным инстинктом.

Тогда, в более или менее отдалённом будущем, создаются только две возможности: либо наш мир будет управляться согласно представлениям современной демократии, и тогда центр тяжести всех решений перенесётся к численно бoльшим расам; либо мир будет управляться согласно законам естественного отбора, и тогда побеждают народы, обладающие более твёрдой волей, а вовсе не те народы, которые вступили на путь самоограничения.

Никто не может сомневаться в том, что нашему миру ещё придётся вести очень тяжёлую борьбу за существование человечества. В конечном счёте, всегда побеждает только инстинкт самосохранения. Под давлением этого инстинкта, вся так называемая «человечность», являющаяся только выражением чего-то среднего между глупостью, трусостью и самомнением, тает как снег на весеннем солнце. Человечество стало великим в вечной борьбе, ? человечество сгинет при существовании вечного мира.

Для нас, германцев, лозунг внутренней колонизации играет роковую роль уже по одному тому, что он тотчас укрепляет в нас то мнение, будто найдено какое-то спасительное средство, ? своим собственным трудом, тихо и мирно, как это соответствует пацифистскому настроению, обеспечить себе лучшее будущее. Это учение, принятое всерьёз, для Германии означает конец всякому напряжению сил в борьбе за то место под солнцем, которое нам принадлежит по праву. Если средний германец придёт к убеждению, что и на этом «мирном пути» он может обеспечить свою жизнь и своё будущее, это будет означать конец всяким активным попыткам действительно эффективной защиты того, что жизненно необходимо для германского народа. Тогда пришлось бы сказать «прости» всякой полезной для Германии внешней политике, тогда пришлось бы поставить крест над всём будущем германского народа.

В этом отлично отдаёт себе отчёт еврейство. Не случайно то обстоятельство, что эти смертельно опасные для нашего народа идеи в нашу среду проводятся более всего евреями. Евреи слишком хорошо знают нашего брата германца, они прекрасно понимают, что средний германец легко попадается на удочку того шарлатана, который сумеет ему доказать, будто найдено всеспасительное средство ? внести поправки к законам природы и сделать излишней жестокую безжалостную борьбу за существование. Такой средний германец охотно слушает, когда ему доказывают, что господином планеты можно стать и без упорного труда, а просто при помощи ничегонеделания.

Необходимо подчеркнуть со всей силой: всякая внутренняя колонизация в Германии должна иметь задачей, в первую очередь, ? лишь устранение известных социальных зол, и, прежде всего, устранение всякой спекуляции землёй; но никогда внутренняя колонизация не будет в состоянии обеспечить будущее нашему народу без новых территориальных завоеваний.

Если мы будем поступать иначе, то в кратчайший срок мы исчерпаем не только наши земельные территории, но и наши силы вообще.

Наконец, ещё необходимо иметь в виду следующее.

Политика внутренней колонизации приводит к тому, что данный народ ограничивает себя очень небольшой земельной территорией, а это, в свою очередь, имеет крайне неблагоприятные последствия для обороноспособности данной страны. К тем же последствиям приводит и ограничительная политика в области роста народонаселения.

Уже от одного количества территории, которой владеет данный народ, в большой степени зависит его внешняя безопасность. Чем больше та территория, которой владеет данный народ, тем сильнее его естественная защита. Теперь, как и раньше, расправиться с народом, расселённым только на небольшой стеснённой территории, гораздо легче, нежели с народом, который обладает обширной территорией. Большая территория всё ещё представляет собой известную защиту против легкомысленных нападений неприятеля, ибо неприятель знает, что успехов он может достигнуть лишь в результате очень тяжёлой борьбы. Риск для нападающего настолько велик, что он прибегнет к нападению, лишь имея какие-либо чрезвычайные основания для этого. Таким образом, уже одна большая территория данного государства является известной гарантией свободы и независимости данного народа, и наоборот, небольшие размеры государства вводят противника в прямое искушение.

Реально дело пошло так, что обе первые возможности, о которых я говорил выше, были отвергнуты так называемыми «национальными кругами» нашего государства. Мотивы у них были, правда, иные, чем те, о которых я говорил. Политика ограничения рождаемости была отвергнута, прежде всего, по мотивам известной морали. Политику же колонизации забраковали с негодованием, подозревая в ней начало борьбы против крупного землевладения и даже против частной собственности вообще. Принимая во внимание ту форму, в которой проповедовалась политика колонизации, можно, пожалуй, сказать, что это подозрение было достаточно логичным.

В общем и целом мотивировка отклонения этой политики была не особенно искусной с точки зрения того впечатления, какое она должна была произвести на широкие массы; да и вообще эта мотивировка обходила суть вопроса.

С отклонением первых двух путей оставались только два последних, которые могли бы обеспечить растущее население работой и хлебом:

3. Можно было либо завоевать новые земли в Европе, расселить на них излишки населения и предоставить нации, таким образом, и дальше жить на основе добывания себе пропитания на собственной территории.

4. Либо оставалось перейти к работе на экспорт, к политике усиленной индустриализации и усиленного развития торговли для того, чтобы на вырученные средства покрывать потребности собственного народа.

Итак: либо завоевание новых земель в Европе, либо ? внутриколониальная и торговая политика.

С самых различных сторон и с самых различных точек зрения оба последних пути подверглись обсуждению, толкам, спорам. Одни защищали первый из них, другие ? второй. В конце концов, возобладала именно последняя точка зрения.

Самым здравым путём был бы, конечно, первый из этих двух путей. Завоевание новых земель и переселение туда излишков населения имеет бесконечно много преимуществ; особенно, если говорить не с точки зрения сегодняшнего дня, а с точки зрения будущего.

Уже одна возможность сохранить в качестве фундамента всей нации здоровое крестьянское сословие имеет совершенно неоценимое значение. Ведь очень многие беды нашего нынешнего дня являются только результатом нездоровых взаимоотношений между городским и сельским населением. Наличие крепкого слоя мелкого и среднего крестьянства во все времена являлось лучшей защитой против социальных болезней, от которых мы сейчас так страдаем. Это, в конце концов, единственное решение, обеспечивающее нации возможность обеспечить себе пропитание в своей собственной стране. Только в этом случае исчезает гипертрофированная роль промышленности и торговли, и они займут естественное место в рамках национального хозяйства, в котором существует должное равновесие.

Промышленность и торговля становятся, в этом случае, не основой пропитания нации, а только одним из подсобных средств для этого. Промышленность и торговля, в этом случае, регулируют только размеры производства соответственно размерам потребления во всех областях национального хозяйства. Выполняя такую роль, они, в большей или меньшей степени, освобождают дело прокорма собственного народа от иностранной зависимости. Такая роль промышленности и торговли способствует делу обеспечения свободы и независимости нации, особенно в более трудные времена.

Само собой разумеется, что такая политика завоевания новых земель должна быть осуществлена не где-нибудь в Камеруне. Новые земли приходится теперь искать почти исключительно в Европе. Надо сказать себе спокойно и хладнокровно, что «боги на небесах» уж точно не имели намерения, ? во что бы то ни стало обеспечить одному народу в 50 раз больше земли, нежели имеет другой народ. Не надо допускать до того, чтобы современные политические границы затмевали нам границы вечного права и справедливости. Если верно то, что наша планета обладает достаточным количеством земли для всех, то пусть же нам дадут то количество земли, которое необходимо и нам для продолжения жизни.

Конечно, никто не уступит нам земель добровольно. Тогда вступает в силу право на самосохранение нашей нации со всеми вытекающими отсюда последствиями. Чего нельзя получить добром, то приходится взять силой кулака. Если бы наши предки, в прошлом, принимали свои решения исходя из тех же пацифистских нелепостей, которыми мы руководимся теперь, то наш народ едва ли обладал бы теперь даже третью той территории, какую мы имеем. Тогда германской нации, в нынешнем смысле слова и вообще, не было бы в Европе. Нет, именно твёрдой решимости наших предков мы обязаны тем, что имеем сейчас обе наши восточные провинции и, тем самым, вообще имеем достаточную почву под ногами, дающую нашему государству и нашему народу определённые внутренние силы жить и бороться за будущее.

Ещё и по другим причинам такое разрешение проблемы было бы самым правильным.

Ведь многие европейские государства ныне прямо похожи на опрокинутую пирамиду, поставленную на своё собственное остриё. У многих европейских государств роль их собственно европейских владений до смешного мала в сравнении с той ролью, какую играют их колонии, их внешняя торговля и т. д. Выходит так: остриё ? в Европе, а вся база ? в других частях света. Только у Североамериканских Соединённых Штатов положение другое. У САСШ вся база (основание пирамиды) находится в пределах собственного континента, и лишь их остриё соприкасается с остальными частями света. Отсюда-то и вытекает невиданная внутренняя сила Америки в сравнении со слабостью большинства европейских колониальных держав.

Пример Англии также не опровергает сказанного. Глядя на Британскую империю, не следует забывать весь англосаксонский мир как таковой. Англию нельзя сравнить ни с каким другим европейским государством уже по одному тому, что Англия имеет так много общего в языке и культуре с САСШ.

Ясно, что политику завоевания новых земель Германия могла бы проводить только внутри Европы. Колонии не могут служить этой цели, поскольку они не приспособлены к очень густому их заселению европейцами. В XIX столетии мирным путём уже нельзя было получить таких колониальных владений. Такие колонии можно было получить только ценой очень тяжёлой борьбы. Но если уж борьба неминуема, то гораздо лучше воевать не за отдалённые колонии, а за земли, расположенные на нашем собственном континенте. Такое решение, конечно, можно принять только при наличии полного единодушия. Нельзя приступать с колебаниями, нельзя браться лишь наполовину за такую задачу, решение которой требует напряжения всех сил. Такое решение надо принимать лишь тогда, когда все политические руководители страны вполне единодушны. Каждый наш шаг должен быть продиктован исключительно сознанием необходимости решения этой великой задачи. Необходимо отдать себе полный отчёт в том, что достигнуть этой цели можно только силой оружия и, поняв это, спокойно и хладнокровно идти навстречу неизбежному.

Только с этой точки зрения нам, в своё время, надо было оценивать степень пригодности всех тех союзов, которые заключала Германия. Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их, в общем и целом, только за счёт России. В этом случае мы должны были, «препоясавши чресла», двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов. Германский меч должен был бы завоевать землю германскому плугу и тем обеспечить хлеб насущный германской нации.

Для такой политики мы могли найти в Европе только одного союзника, ? Англию.

Только в союзе с Англией, прикрывающей наш тыл, мы могли бы начать новый великий германский поход. Наше право на это было бы не менее обосновано, нежели право наших предков. Ведь никто из наших современных пацифистов не отказывается кушать хлеб, выросший в наших восточных провинциях, несмотря на то, что первым «плугом», проходившим некогда через эти поля, был, собственно говоря, меч. Никакие жертвы не должны были показаться нам слишком большими, чтобы добиться благосклонности Англии. Мы должны были отказаться от колоний и от позиций морской державы и, тем самым, избавить английскую промышленность от необходимости конкуренции с нами.

Только полная ясность в этом вопросе могла привести к хорошим результатам. Мы должны были полностью отказаться от колоний и от участия в морской торговле, полностью отказаться от создания германского военного флота. Мы должны были полностью сконцентрировать все силы государства на создании исключительно сухопутной армии.

В результате мы имели бы некоторое самоограничение в текущий момент, но обеспечили бы себе великую будущность.

Было время, когда Англия вполне была готова идти на такое соглашение.

Англия отлично понимала, что, ввиду быстрого роста народонаселения, Германия должна будет искать какого-нибудь выхода, и вынуждена будет либо войти в соглашение с Англией для ведения совместной политики в Европе, либо без Англии концентрировать свои силы для участия в мировой политике.

На рубеже XX столетия Лондон пробовал начать политику сближения с Германией. Англичане исходили именно из предчувствия того, о чём я говорил выше. Тогда-то впервые и можно было констатировать то явление, которое впоследствии не раз сказывалось в прямо ужасающих размерах. Мы, видите ли, ни за что не хотели допустить и мысли о том, что Германия будет таскать каштаны из огня для Англии. Как будто, в самом деле, на свете бывают иные соглашения, нежели основанные на взаимных уступках. А ведь такой союз с Англией был тогда вполне возможен. Английская дипломатия была достаточно умна, чтобы понимать, что какое бы то ни было соглашение с Германией возможно только на основе взаимных уступок.

Представим себе только на одну минуту, что наша германская внешняя политика была бы настолько умна, чтобы в 1904 г. взять на себя роль Японии. Представьте себе это хоть на миг, и вы поймёте, какие благодетельные последствия это могло бы иметь для Германии.

Тогда дело не дошло бы до «мировой войны».

Кровь, которая была бы пролита в 1904 г., сберегла бы нам во сто крат кровь, пролитую в 1914 - 1918 гг.

А какую могущественную позицию занимала бы в этом случае ныне Германия!

С этой точки зрения, союз с Австрией был, конечно, нелепостью.

Эта государственная мумия заключала союз с Германией не для того, чтобы вместе биться на войне, а для того, чтобы обеспечить вечный мир, путём которого можно было бы умненько, медленно, но систематически вести дело к полному устранению германского влияния в габсбургской монархии.

Этот союз с Австрией был бессмысленным уже по одному тому, что Германии не было никакого расчёта заключать союз с габсбургской монархией, которая не имела ни желания, ни силы положить конец или даже просто ослабить процесс разгерманивания, быстро развивавшийся в собственных границах. Раз Германия не обладала национальным пониманием и решимостью настолько, чтобы, по крайней мере, вырвать из рук Австрии судьбу 10 миллионов братьев, то, как же можно было ожидать, что она найдёт в себе понимание необходимости более далеко идущих планов, о которых я говорю выше. Поведение Германии в австрийском вопросе являлось оселкoм, на котором проверялась вся её позиция в тех основных вопросах, которые решали судьбу всей нации.

Во всяком случае, казалось, что нельзя было спокойно смотреть на то, как из года в год уничтожается германское влияние в австро-венгерской монархии. Казалось бы, ведь вся ценность союза с Австрией заключалась для нас именно в том, чтобы сохранить там германское влияние.

И что же? ? Путь, о котором мы говорили выше, был признан совершенно неприемлемым. В Германии ничего так не боялись, как войны, но вели политику так, что война должна была неизбежно придти, да ещё в очень неблагоприятный для нас момент. Люди, определявшие судьбу Германии, хотели, чтобы страна ушла от неизбежной судьбы, на деле же судьба настигла страну ещё скорей. Мечтали о сохранении мира во всём мире, а кончили мировой войной.

Вот главная причина того, почему о третьем пути устройства германского будущего, о котором я говорил выше, не хотели даже и думать. Люди знали, что завоевать новые земли можно только на востоке Европы, люди знали, что этого нельзя сделать без борьбы, и люди эти хотели, во что бы то ни стало, сохранить мир. Лозунгом германской внешней политики уже давно не было «сохранение германской нации, во что бы то ни стало», её лозунгом давно уже стало «сохранение мира во всём мире, во что бы то ни стало». Каковы оказались результаты ? всем известно.

Мне ещё придётся об этом говорить подробнее. Ввиду всего этого, осталась только четвёртая возможность, ? усиленное развитие промышленности и мировой торговли, создание военного флота и завоевание колоний.

Такой путь развития, на первый взгляд, казался более лёгким. Заселение новых земель ? процесс длительный, требующий иногда целых столетий. С нашей точки зрения, в этом и заключается внутренняя сила этого пути, ибо тут речь идёт не о мимолётной вспышке, а о постепенном, но зато основательном и длительном процессе развития. В этом и заключается отличие этого пути от пути быстрой индустриализации, которую можно раздуть в течение немногих лет, а потом убедиться, что всё это оказалось просто мыльным пузырём. Гораздо быстрей можно построить флот, чем в тяжёлой борьбе с разными трудностями создать крестьянское хозяйство и заселить фермерами новые земли. Но зато флот гораздо легче разрушить, нежели сломить сложившееся крепкое сельское хозяйство.

Но если уж Германия пошла по избранному ею пути, то надо было, по крайней мере, ясно понимать, что и этот путь развития неизбежно, в один прекрасный день, приведёт к войне. Только дети могли верить в то, что дружественными заверениями и добрыми фразами о длительном мире мы сможем в «мирном соревновании народов» получить и удержать свою долю колоний, не будучи поставлены перед необходимостью прибегнуть к силе оружия.

Нет, раз мы пошли по этому пути, то ясно, что, в один прекрасный день, Англия должна была стать нашим врагом. Совершенно нелепо было возмущаться по поводу того, что злая Англия, видите ли, решилась на наши мирные поползновения ответить грубостью сознававших свою силу эгоистов.

Конечно, мы, добренькие германцы, никогда не решились бы поступить так, как англичане.

Политику завоевания новых земель в Европе Германия могла вести не только в союзе с Англией против России, но и наоборот, ? политику завоевания колоний и усиления своей мировой торговли Германия могла вести только с Россией против Англии. Казалось бы, что, в данном случае, надо было, по крайней мере, сделать надлежащие выводы, и, прежде всего, ? как можно скорей послать к чёрту Австрию.

Со всех точек зрения союз с Австрией в начале XX века был уже настоящей бессмыслицей.

Однако наша дипломатия не подумала ни о союзе с Россией против Англии, ни о союзе с Англией против России; как же, ведь в обоих этих случаях война становилась неизбежной. Между тем Германия становилась на путь усиленной индустриализации и развития торговли именно для того, чтобы «избежать войны». Германской дипломатии казалось, что её формула о «мирном экономическом проникновении» является той всеспасительной формулой, которая раз и навсегда сделает излишней прежнюю политику насилия. Однако время от времени эта уверенность испытывала некоторые колебания, особенно когда со стороны Англии послышались угрозы, на первый взгляд для нашей дипломатии совершенно непонятные. Тогда у нас пришли к выводу, что надо построить большой флот, но, опять-таки, упаси Боже, не для наступательных целей и не для того, чтобы уничтожить Англию, а исключительно для «защиты» уже хорошо нам известного «мира во всём мире» и пресловутых наших «мирных завоеваний» на земле. А, принявшись строить флот, мы, опять-таки, старались проявить скромность не только в вопросе о количестве кораблей, но и в вопросе об их тоннаже и вооружении. Как же, ведь мы и тут должны были продемонстрировать наши «совершенно мирные» намерения.

Вся болтовня о предстоящем нам завоевании земли исключительно мирными экономическими средствами являлась величайшей глупостью, а между тем эта глупость стала принципом нашей государственной политики. Глупость эта ещё возросла, когда «мы» не стыдились приводить в пример Англию в доказательство того, что такое мирное проникновение вполне возможно. Вред, который в эту пору принесли наши профессора истории, трудно поправим, ? это было просто преступлением. Это легкомысленное изображение истории годится разве только как пример того, как многие люди способны «изучать» историю без того, чтобы что-нибудь понять в ней. История Англии годилась как раз для того, чтобы доказать прямо противоположную теорию. Ведь именно Англия была той страной, которая всех своих экономических достижений добилась наибольшей жестокостью. Именно она обеспечивала все свои завоевания в этой области силой оружия, и впоследствии отстаивала их той же силой. Самой характерной чертой английской государственной политики является то, что англичане превосходно умеют использовать политическую власть для экономических завоеваний, и наоборот, экономические завоевания ? тотчас же превращать в политическую власть. При этом прошу заметить: какая глупость предполагать, что англичане являются слишком «трусливыми», чтобы отдавать свою кровь для защиты экономической политики страны! То обстоятельство, что Англия в течение долгого времени не обладала «народной армией», ни в коем случае не свидетельствует о «трусости» англичан. Форма организации вооружённых сил никакого решающего значения не имеет. Решают воля и готовность до конца использовать ту форму военной организации, которой в данный момент обладает нация. Ну, а Англия всегда обладала теми вооружёнными силами, которые в текущий момент были ей необходимы. Англия всегда пускала в ход те средства борьбы, которые обещали успех. Англия воевала при помощи наёмной армии, пока ею можно было обойтись. Но Англия, когда нужно было, проливала драгоценную кровь лучших своих сынов, если только этого требовал успех дела. И всегда неизменно Англия обнаруживала решительность, настойчивость и самое величайшее упорство в борьбе.

В Германии же мы карикатурно изображали англичан и всю Британскую империю. Посредством школы, прессы, юмористических журналов создавалось это карикатурное представление, которое ничего, кроме злейшего самообмана, нам не дало. Это нелепое представление об англичанах постепенно заражало всех и вся. В результате получилась громадная недооценка Англии, которая, впоследствии, отомстила за себя очень сильно. Эта фальсификация была настолько глубока, что почти вся Германия представляла себе англичанина как человека, способного на всяческие мошенничества и, в то же время, невероятно трусливого торгаша. Нашим профессорам и учёным, распространявшим такое представление об Англии, даже и в голову не приходил вопрос о том, какими же средствами подобный народ мог создать великую мировую державу. Тех, кто предупреждал против этой карикатуры, не хотели слушать, их предостережения замалчивались. Я живо вспоминаю, как вытянулись лица у моих сослуживцев по полку, когда мы оказались на полях Фландрии лицом к лицу с английскими «Томми». Уже после нескольких дней боёв все наши парни начали отлично понимать, что эти шотландские солдаты, с которыми нам теперь приходится сталкиваться, далеко не похожи на ту карикатуру, которую рисовали в наших юморных листовках, да и в наших военных сводках, печатавшихся в газетах.

Уже в те дни мне пришлось хорошенько поразмыслить о том, какова должна быть форма пропаганды, чтобы она была действительно целесообразной.

Однако распространение таких фальшивых взглядов относительно англичан до поры до времени приносило некоторую пользу господам распространителям, ? на этом, хотя и неправильном примере, демонстрировалась правильность теории мирного хозяйственного завоевания земли. Люди говорили себе: то, что удалось англичанам, уже наверняка удастся нам, германцам, тем более что на нашей стороне имеется преимущество германского прямодушия, и что мы совершенно не похожи на англичан с их специфическим английским «коварством». Этими приписываемыми себе качествами, у нас надеялись завоевать благосклонность малых народов, а также доверие больших.

Что наше так называемое «прямодушие» для других является «острым ножом», ? это нам и в голову не приходило хотя бы потому, что мы сами всерьёз верили в своё превосходство. Весь же остальной мир, в этом нашем поведении, видел не что иное, как выражение особо рафинированной лживости. Только революция в Германии, к величайшему изумлению многих, открыла им, ? насколько мы, в сущности, глупы. Нелепость этого «мирно-хозяйственного завоевания» земли показывает с полной ясностью также и то, насколько нелеп был наш тройственный союз. При такой установке, с каким же другим государством было вступать в союз? Военных завоеваний в союзе с Австрией, конечно, сделать было нельзя, даже в одной только Европе. В этом-то и заключалась слабость тройственного союза с первых же дней его существования. Бисмарку можно было позволить себе, на время, прибегнуть к этому суррогату. Но это уж совсем непозволительно было для тупиц, ? преемников Бисмарка, ? особенно в такую эпоху, когда совершенно отсутствовали предпосылки для этого союза, которые имелись во времена Бисмарка. Бисмарк мог ещё надеяться, что в лице Австрии он имеет дело с германским государством, а ведь с тех пор было введено всеобщее избирательное право, и это государство совершенно явно превратилось в межнациональный хаос, потеряло свой германский характер и, к тому же, стало управляться парламентским способом.

Союз с Австрией был просто вреден и с точки зрения расовой политики. Германия терпела образование новой большой славянской державы на границах своего государства, хотя было совершенно ясно, что рано или поздно это славянское государство займёт по отношению к Германии совершенно другую позицию, нежели, скажем, Россия. Союз с Австрией становился слабей и внутренне опустошался с каждым годом ещё и потому, что отдельные крупные деятели ? носители идеи союза ? всё больше и больше теряли влияние в австрийской монархии, и всё больше вытеснялись с их прежних руководящих постов.

На рубеже XX века союз Германии с Австрией, по существу говоря, вступил примерно в ту же стадию, что и союз Австрии с Италией.

Здесь тоже были только две возможности: либо продолжать состоять в союзе с габсбургской монархией и тогда молчать по поводу ликвидации германского влияния в Австрии, либо ? обратное. Было вполне ясно, что если Германия начнёт хоть сколько-нибудь протестовать против ликвидации германского влияния в Австрии, то открытая борьба будет неизбежна.

Уже с психологической точки зрения ценность тройственного союза была очень мала, ибо прочность любого союза всегда становится тем меньше, чем более всего его цели исчерпываются только сохранением существующего положения вещей. И наоборот, любой союз становится тем сильней, чем более отдельные контрагенты, участвующие в этом союзе, могут надеяться, с его помощью, осуществить совершенно конкретные цели экспансии. И здесь, как и в любой другой области, сила ? не в обороне, а в наступлении.

В разных местах это уже тогда отлично понимали. Не понимали этого только, к сожалению, так называемые «призванные». В частности, Людендорф ? тогда полковник генерального штаба ? счёл своим долгом указать на эти слабости в особой докладной записке, поданной им в 1912 г.; но, разумеется, наши «государственные мужи» не обратили ни малейшего внимания на этот документ. Ясное понимание таких простых вещей свойственно только нам, обыкновенным смертным; что же касается господ «дипломатов», то они принципиально неспособны их понимать.

Для Германии было ещё счастьем, что война 1914 г. возникла из-за конфликта, в котором Австрия была замешана непосредственно, так что Габсбургам ничего не оставалось, как принять участие в войне. Если бы события разыгрались по-иному, Германия наверняка осталась бы одна. Габсбургское государство никогда не захотело бы и не смогло бы принять участие в войне, которая возникла бы непосредственно из-за Германии. То, за что впоследствии так сурово осуждали Италию, наверняка ещё раньше случилось бы с Австрией. Австрия осталась бы «нейтральной» и тем попыталась бы уберечь себя от того, чтобы революция уже началась при самом возникновении войны. Австрийское славянство, в такой обстановке, предпочло бы уже в 1914 г. скорее сбросить монархию, нежели допустить, чтобы Австрия воевала из-за Германии. Лишь очень немногие тогда понимали те опасности и те лишние трудности, которые создаёт себе Германия «благодаря» политике союза с Австрией.

Достаточно уже одного того, что у Австрии было слишком большое количество врагов, помышлявших только о том, чтобы скорей получить наследство умирающего габсбургского государства. Совершенно ясно, что с течением времени против Германии должна была накопиться вражда за одно то, что в ней видели причину замедления распада австрийской монархии ? распада, которого все с нетерпением ждали именно в надежде получить кусок наследства. В конце концов, все стали приходить к тому выводу, что до наследства Вены можно добраться, только если свести счёты с Берлином. Это ? во-первых.

Во-вторых, «благодаря» союзу с Австрией, Германия теряла все лучшие перспективы заключения других союзов. Наоборот, её отношения с Россией, и даже с Италией, становились всё более и более напряжёнными. При этом необходимо отметить, что в Риме общее настроение по отношению к Германии было вполне дружественным, между тем как отношение к Австрии было враждебным. В душе любого итальянца постоянно жило враждебное чувство к Австрии, и оно неоднократно выливалось наружу.

Раз Германия взяла курс на политику усиленной индустриализации и усиленного развития торговли, то, по существу говоря, у неё уже не оставалось ни малейшего повода для борьбы с Россией. Только злейшие враги обоих государств были заинтересованы в том, чтобы такая вражда возникала. И действительно, оно так и было: именно евреи и марксисты, в первую очередь, всеми средствами натравливали эти два государства друг на друга.

Наконец, в-третьих, союз Германии с Австрией таил в себе бесконечные опасности ещё и потому, что многие государства легко было соблазнить перспективой раздела Австрии и известного вознаграждения их за счёт бывших австрийских земель.

Против придунайской монархии легко было поднять всю восточную Европу, особенно Россию и Италию. Если бы Германия не состояла в союзе с Австрией, наследство которой представляло соблазн для других государств, то мировая коалиция, которая начала образовываться с лёгкой руки короля Эдуарда, никогда бы не состоялась. Только из-за несчастного союза с Австрией противникам Германии удалось так легко объединить на одном фронте государства со столь различными устремлениями и целями. Вступая в совместную борьбу против Германии, эти государства надеялись на то, что они смогут расширить свои границы за счёт Австрии. А то обстоятельство, что к Германии втихомолку примыкала ещё Турция, только усиливало эту опасность в необычайной степени.

А транснациональный еврейский капитал использовал будущее австрийское наследство как приманку. Еврейский капитал уже давно разработал план уничтожения Германии, ибо в те времена Германия ещё не хотела полностью покориться хозяйственному и финансовому контролю евреев, стоящих над государствами. Только благодаря этому и удалось сколотить громадную коалицию; ей уже только одно громадное количество собранных под знамёна солдат внушало уверенность в победе.

Союз с габсбургской монархией ещё во время моего пребывания в Австрии вызывал во мне отвращение. Теперь же он стал для меня причиной самых тяжёлых внутренних переживаний, которые, в дальнейшем, только укрепили во мне давно сложившееся мнение.

В небольших кружках, в которых я тогда вращался, я не делал ни малейшего секрета из своего убеждения, что этот несчастный договор с обречённым на гибель государством неизбежно приведёт Германию к катастрофе, если мы только не сумеем вовремя порвать этот договор. Это моё убеждение было непоколебимо. Но тут грянула мировая война, и на время люди вообще потеряли способность разумно взвешивать положение. Пыл воодушевления первых дней войны заставил потерять голову даже тех, кого само положение обязывало к самому трезвому расчёту. Когда я сам попал на фронт, то всюду, где на эти темы шли разговоры, я прямо и открыто высказывал мнение, что, чем скорее будет разорван договор с Австрией, тем лучше для германского народа; я говорил определённо, что отказ от союза с Австрией не есть вовсе жертва с нашей стороны, если Германия смогла бы, благодаря этому, добиться уменьшения числа воюющих с ней держав; я не уставал доказывать, что миллионы наших братьев надели на себя солдатские мундиры не для того, чтобы спасать развращённую и погибающую австрийскую династию, а для того, чтобы спасти германский народ.

Незадолго до войны иногда казалось, что, по крайней мере, в некоторых кругах стало возникать некоторое сомнение в правильности союза с Австрией. В лагере германских консерваторов время от времени стали раздаваться голоса предостережения; но, увы, эти разумные голоса оставались «гласом вопиющих в пустыне». Германия продолжала верить в то, что избранный ею путь правилен, что на этом пути она «завоюет» мир, что успех будет огромен, а жертвы ничтожны. Нам, несчастным «непризванным», ничего не оставалось, как молча глядеть на то, как так называемые «призванные» идут прямиком в пропасть, увлекая за собой весь народ.

Только «благодаря» известному заболеванию всей нашей политической мысли оказалось возможным, что великий народ долгое время кормили нелепым лозунгом «хозяйственного завоевания» и проповедовали ему «мир во всём мире» как конечную политическую цель.

Триумфы германской техники и промышленности, растущие успехи германской торговли ? всё это заставляло забывать, что первой и основной предпосылкой всего этого является, прежде всего, наличие сильного государства. Куда там! В определённых кругах стали даже утверждать уже прямо противоположное, ? что само государство обязано своим существованием расцвету техники и промышленности; что государство представляет собой уже, не более и не менее, как экономический институт; что управлять государством надо в согласии только с хозяйственными устремлениями; что и всё дальнейшее существование государства зависит от хозяйства; что именно такое положение вещей является самым естественным и самым здоровым, и его необходимо отстаивать и в будущем.

Между тем мы-то знаем, что на деле государство не имеет ничего общего с тем или другим хозяйственным воззрением, с теми или другими формами хозяйственного развития.

Государство отнюдь не является простым объединением экономических контрагентов, собравшихся воедино на определённой государственной территории с целью совместного выполнения своих хозяйственных задач. Нет, государство является совокупностью физически и духовно равных человеческих существ, совокупностью, ставящей своей задачей как можно лучше продолжать свой род и достигнуть целей, предназначенных ему Провидением. Цель и смысл существования государства ? только в этом, а не в чём-либо другом. При этом хозяйство является только одним из многих подчинённых средств, необходимых для достижения указанных целей. Хозяйство никогда не является ни первопричиной, ни целью государства, если, конечно, данное государство с самого начала не построено на фальшивой и противоестественной основе. Только так можно понять, почему государство как таковое, вовсе не имеет своей необходимой предпосылкой ту или иную территорию. Та или иная территория характерна только для тех народов, которые хотят собственными силами обеспечить пропитание своих граждан, т. е. готовы своим собственным трудом обеспечить своё существование. Но есть и народы-трутни, умеющие, до известной степени, пролезть во все части света и под разными предлогами заставить другие народы работать на себя; такие народы-трутни умеют образовывать новые государства независимо от территории.

Еврейское государство никогда не было территориально ограничено; оно всегда было универсально с точки зрения территории, но очень ограничено с точки зрения собственного расового состава. Вот почему этот народ всегда и составлял государство в государстве. Одним из гениальнейших трюков, изобретённых евреями, является то, что они сумели контрабандно выдать свое государство за «религию», и этим обеспечили себе терпимое отношение со стороны арийцев, которым религиозная веротерпимость всегда была особенно свойственна. На деле религия Моисея есть не что иное, как учение о сохранении еврейской расы. Вот почему она и охватывает все необходимые для этого отрасли знания, в том числе социологию, политику и экономику.

Первопричиной к образованию всех человеческих общностей является инстинкт сохранения рода. Но именно благодаря этому государство является народным организмом, а не организмом хозяйственным. Это ? громадная разница, хотя и остающаяся совершенно непонятной современным так называемым «государственным деятелям». Наши государственные мужи полагают, что они могут построить государство исключительно на хозяйстве; в действительности же государство искони было и будет только продуктом той деятельности и тех свойств, которые заложены, в первую очередь, в воле к сохранению вида и расы.

Эти последние свойства присущи не торгашескому эгоизму, а героической добродетели, ибо сохранение существования вида непременно предполагает готовность к самопожертвованию со стороны индивида. В этом и заключается смысл сказанного поэтом: «И кто свою жизнь отдать не готов, Тот жизнью владеть недостоин». Готовность пожертвовать личным существованием необходима, чтобы обеспечить сохранение вида. Отсюда ясно, что важнейшей предпосылкой образования и сохранения государства является, прежде всего, наличие определённого чувства общности, основанное на принадлежности к одинаковому роду и виду, наличие готовности всеми средствами бороться за сохранение этой общности. У народов, располагающих своей собственной территорией, это приводит к процветанию добродетели и героизма. У народов-паразитов это приводит к процветанию лицемерия и коварной жестокости, если только эти последние малопочтенные качества не были уже первопричиной того, что данное государство вообще могло возникнуть. Образование того или другого государства всегда неизбежно (во всяком случае, на первых ступенях своего развития) обусловливается именно вышеуказанными факторами. При этом в борьбе народов за своё самосохранение терпят поражение, т. е. попадают под иго и, тем самым, рано или поздно обрекаются на вымирание, именно те народы, которые отличаются наименьшим героизмом и наименьшими добродетелями, равно и те народы, которые не сумели вовремя разгадать лживость и коварство паразитарных государств. В этих последних случаях речь идёт не столько о недостатке ума, сколько о недостатке мужества и решимости, причём недостаток мужества часто пытаются спрятать под мантией «гуманности».

Только в редчайших случаях внутренняя крепость того или другого государства совпадает с так называемым «хозяйственным расцветом». Напротив, можно привести бесчисленное количество примеров того, когда такой расцвет указывает как раз на приближающийся распад государства. Уже из одного этого видно, насколько устойчивость и крепость данного государства вовсе не в такой уже мере зависит от хозяйства. Если бы образование человеческих общностей зависело, в первую очередь, от хозяйственных сил и инстинктов, тогда высший экономический расцвет должен был бы непременно, в то же время, означать и высшую силу государства. Между тем мы видим обратное.

Вера во всеспасительную силу хозяйства, будто бы единственно способного укреплять государство, производит особенно странное впечатление, когда эту «истину» проповедуют в стране, действительная история которой учит прямо противоположному. Ведь именно история Пруссии доказывает с необыкновенной ясностью, что для образования государства требуются не материальные предпосылки, а идейные добродетельные предпосылки. Только под защитой этих последних подымается и расцветает также хозяйство, и расцвет его продолжается только до тех пор, пока с гибелью этих чисто государственных качеств не погибнет и само хозяйство. Именно этот процесс мы, увы, как раз и наблюдаем теперь в самом печальном его виде. Материальные интересы людей всегда процветают только под покровом героических добродетелей человечества. Но стоит только материальным интересам выйти на первый план, ? и они, тем самым, подрывают собственные предпосылки своего бытия.

Всегда в германской истории подъёму государственности сопутствовал также хозяйственный подъём; но всегда, как только экономика становилась единственным содержанием жизни нашего народа, ? тотчас же удушались идейные добродетельные предпосылки, государство падало вниз и в своём падении, через некоторое время, увлекало туда же и хозяйство.

Если мы поставим себе вопрос, какие же именно факторы являются главнейшими для образования и укрепления государства, то мы должны будем, вкратце, ответить: способность к самопожертвованию, воля к самопожертвованию со стороны отдельного индивида во имя общего блага. Что эти добродетели ничего общего не имеют с хозяйством, ясно уже из одного того, что люди никогда не приносят себя в жертву по этим последним мотивам. Человек умирает за свои идеалы, но отнюдь не склонен умирать за свои «дела». Англичане лучше всего доказали своё превосходство в понимании человеческой души тем, какую мотивировку они сумели дать своей борьбе. В то время как мы, германцы, боролись за хлеб, Англия боролась за «свободу», и притом не за свою собственную свободу, а за свободу малых народов. У нас смеялись по поводу такой наглости, у нас проявляли недовольство по поводу этой агитации англичан. Но это только доказывало, как безнадёжно глупы были руководители «общественного мнения» в Германии ещё до начала войны. У нас уже и тогда не имели никакого понятия о том, какие факторы способны поднять людей на борьбу и вызвать в них готовность добровольно пойти на смерть за общее дело.

Вот факт. Пока германский народ в течение всего 1914 г. считал, что он ведёт борьбу за идеалы, он был стоек; как только стало ясно, что борьбу приходится вести лишь за кусок хлеба, он стал обнаруживать готовность махнуть рукой на всё.

Наши руководящие «государственные умы» были искренне изумлены такой переменой в настроении. Они так и не поняли, что пока человек ведёт борьбу только за те или иные хозяйственные выгоды, он будет изо всех сил избегать смерти хотя бы по той простой причине, что иначе он не сумеет воспользоваться этими выгодами. Посмотрите, забота о спасении своего ребёнка делает героиней даже самую слабую из матерей. Так и в общественной жизни. Только борьба за сохранение вида, за сохранение очага и родины, за сохранение своего государства ? только такая борьба во все времена давала людям силу идти прямо на штыки неприятеля.

Вечной истиной остаётся следующее:

никогда ещё в истории ни одно государство не было создано мирной хозяйственной деятельностью; государства всегда создавались только благодаря инстинкту сохранения вида, независимо от того, определялся ли этот инстинкт героической добродетелью или хитрым коварством; в первом случае получались арийские государства созидательного труда и высокодуховной культуры, во втором случае ? еврейские паразитарные колонии. Как только у того или другого народа или государства берут верх чисто хозяйственные мотивы, результат получается только тот, что само хозяйство становится причиной подчинения и подавления этого народа.

В Германии перед войной самым широким образом была распространена вера в то, что именно через торговую и колониальную политику удастся открыть Германии путь во все страны мира, или даже просто завоевать весь мир. Само возникновение такой веры было классическим симптомом того, что в Германии потеряно понимание значения истинных государственных добродетелей, потеряна сила воли и решимость к действию. Единственной расплатой за это была мировая война со всеми её результатами.

Такие настроения в германском народе, ? а они были перед войной почти всеобщими, ? должны были казаться необъяснимой загадкой для тех, кто не умел глубже вдумываться в обстановку. Ведь именно Германия представляла собой изумительный пример государства, возникшего на базе чисто политических факторов силы. Основное ядро Германии ? Пруссия ? возникло благодаря чудесному героизму её сынов, а вовсе не благодаря финансовым операциям или торговым сделкам. Возникновение самой Германской империи явилось чудесной наградой за воинское бесстрашие и крепкое политическое руководство. Спрашивается, как же могло случиться, что именно германский народ допустил до такого заболевания свои политические инстинкты, ибо здесь речь идёт не об отдельных разрозненных явлениях, а именно о чём-то повальном. Болотные огоньки манили весь народ, болезнь принимала форму недоброкачественных нарывов, выскакивавших то тут, то там и разъедавших весь народный организм. Можно было подумать, что какой-то непрерывный поток яда таинственными путями проникает в организм народа и отравляет всю его систему кровообращения. Только так можно было объяснить и тот факт, что этот некогда героический организм теперь всё больше подвергался параличу. Народ всё больше терял ясность взгляда. Слабели даже инстинкты простого самосохранения.

Все эти вопросы я в течение 1912 - 1914 гг. непрестанно обдумывал в связи со своим отрицательным отношением к политике союза Германии с Австрией. Чем глубже я задумывался над всеми этими вопросами, тем больше я приходил всё к тому же выводу, что разгадка всех бед одна, это ? марксистское мировоззрение и его учение со всеми органично вытекающими из него последствиями.

Теперь я во второй раз в моей жизни вновь углубился в ознакомление с этим разрушительным учением. На этот раз к марксистским книгам меня толкали не впечатления повседневного бытия, а размышления над общими вопросами политической жизни. Я опять погрузился в теоретическую литературу этого нового мира и стал систематически сравнивать возможные результаты марксистской проповеди с той реальной обстановкой и теми конкретными событиями, которые теперь приходилось наблюдать как результат работы марксизма в области политической, культурной и хозяйственной жизни страны.

В первый раз в своей жизни я стал теперь систематически интересоваться теми попытками покончить с этой мировой чумой, какие уже были в нашей предыдущей истории.

Я стал изучать эпоху особого бисмаркского закона против социалистов, я стал подробно изучать, какие цели поставил себе Бисмарк, как именно он вёл борьбу, и какие получились результаты. Постепенно я выработал себе по всем этим вопросам совершенно законченный взгляд. Мне лично в течение всей своей дальнейшей жизни не пришлось менять этот взгляд ни на иоту. В это же время я ещё раз, более детально, уяснил себе существующую связь между марксизмом и еврейством.

Ранее, в Вене, Германия казалась мне непоколебимым колоссом. Теперь во мне иногда, увы, возникали уже известные сомнения. В небольших кружках своих друзей я бунтовал против внешней политики Германии, а также и против того невероятного легкомыслия, с которым, по моему мнению, тогда относились к важнейшей проблеме ? к марксизму. Я совершенно не мог понять, как можно столь слепо идти навстречу гигантским опасностям ? сам марксизм не делал из них тайны. Уже тогда я в небольших кружках предостерегал с той же настойчивостью, как я делаю это теперь перед большой аудиторией, против успокоительного лозунга дурачков и трусов, что-де «нам бояться нечего». Этакая умственная чума уже однажды разрушила гигантское государство. Германия не может составить исключения, она подвластна тем же самым законам, что и всё человеческое общество.

В течение 1913 - 1914 гг. мне пришлось в различных кругах (многие из этих людей и теперь остались верны национал-социалистическому движению) впервые высказать убеждение, что главным вопросом, имеющим решающее значение для судьбы всей германской нации, является вопрос об уничтожении марксизма.

В несчастной политике тройственного союза я видел только одно из следствий разрушительной работы марксизма. Самое ужасное было то, что этот яд проникал совершенно незаметно и отравлял всю основу здорового государственного и хозяйственного развития. Люди, подвергавшиеся действию этого яда, зачастую сами даже не замечали, насколько их воля и их действия являлись прямым результатом марксистской проповеди, которую все они, на словах, резко осуждали.

В ту пору внутренняя деградация германского народа давно уже началась. Но как это часто бывает в жизни, люди совершенно не отдавали себе отчёта в том, кто же является действительным виновником разрушения их благополучия. Время от времени ставились всевозможные диагнозы болезни, но, при этом, систематически смешивали формы проявления болезни с её возбудителями. Поскольку люди не хотели или не умели понять действительных причин болезни, постольку вся так называемая «борьба против марксизма» превращалась только в знахарство и шарлатанство.

В дни моей зелёной юности ничто так не огорчало меня, как то обстоятельство, что я родился в такое время, которое стало эпохой лавочников и государственных чиновников. Мне казалось, что волны исторических событий улеглись, что будущее принадлежит только так называемому «мирному соревнованию народов», т. е. самому обыкновенному взаимному коммерческому облапошиванию при полном исключении силовых методов защиты. Отдельные государства всё больше стали походить на простые коммерческие предприятия, которые конкурируют друг с другом, перехватывают друг у друга покупателей и заказчиков, и вообще всеми средствами стараются подставить друг другу подножку, выкрикивая, при этом, на всех перекрёстках каждое о своей честности и невинности. В пору моей зелёной юности мне казалось, что эти нравы сохранятся надолго (ведь все об этом только и мечтали) и что постепенно весь мир превратится в один большой универсальный магазин, помещения которого, вместо памятников, будут украшены бюстами наиболее ловких мошенников и наиболее глупых чиновников. Купцов будут поставлять англичане, торговый персонал ? германцы, а на роль владельцев обрекут себя в жертву евреи. Ведь недаром сами евреи всегда признают, что их делом является не зарабатывать, а только «расплачиваться», да к тому же большинство из них обладает знанием многих языков.

В эту мою молодую пору я частенько думал, ? почему я не родился на сто лет раньше? Ах! Ведь мог же я родиться, ну, скажем, по крайней мере, в эпоху освободительных войн, когда и не «имеющий своё дело» человек чего-нибудь да стоил и сам по себе.

Так частенько грустил я по поводу моего, как мне казалось, позднего появления на Земле и видел незаслуженный удар судьбы в том, что мне так и придётся прожить всю жизнь среди «тишины и порядка». Как видите, я уже смолоду не был «пацифистом», а все попытки воспитать меня в духе пацифизма были впустую.

Как молния блеснула мне надеждой бурская война.

С утра до вечера я глотал газеты, следя за всеми телеграммами и отчётами, и я был счастлив уже тем, что мне, хотя бы издалека, удаётся следить за этой героической борьбой.

Российско-японская война застала меня уже более зрелым человеком. За этими событиями я следил ещё внимательнее. В этой войне я стал на определённую сторону, и притом по соображениям национальным. В дискуссиях, связанных с российско-японской войной, я сразу стал на сторону японцев. В поражении России я стал видеть также поражение австрийских славян.

Прошло много лет. То, что раньше казалось мне гнилостной агонией, теперь начинало казаться мне затишьем перед бурей. Уже во время моего пребывания в Вене, на Балканах господствовала удушливая атмосфера, которая предсказывала грозу. Уже не раз появлялись и вспыхивали там отдельные зарницы, которые, однако, быстро исчезали, снова уступая место непроницаемой тьме. Но вот разразилась первая балканская война и вместе с ней первые порывы ветра донеслись до изнервничавшейся Европы. Полоса времени непосредственно после первой балканской войны была чрезвычайно тягостной. У всех было чувство приближающейся катастрофы, вся земля как бы раскалилась и жаждала первой капли дождя. Люди были полны тоски ожидания и говорили себе: пусть, наконец, небо сжалится, пусть судьба скорее шлёт те события, которые всё равно неминуемы. И вот, наконец, первая яркая молния озарила землю. Началась гроза, и могучие раскаты грома смешались с громыханием пушек на полях мировой войны.

Когда в Мюнхен пришла первая весть об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда (я сидел как раз дома и через окно услышал первые недостаточно точные сведения об этом убийстве), меня сначала охватила тревога, ? не убит ли он германскими студентами, у которых вызывала возмущение систематическая работа наследника по славянизации австрийского государства. С моей точки зрения, не было бы ничего удивительного в том, что германские студенты захотели бы освободить германский народ от этого внутреннего врага. Легко представить себе, каковы были бы последствия, если бы убийство эрцгерцога носило именно такой характер. В результате мы имели бы целую волну преследований, которая была бы, конечно, признана «обоснованной» и «справедливой» всем миром. Но когда я узнал имя предполагаемого убийцы, когда мне сказали, что убийца, безусловно, серб, меня охватил тихий ужас по поводу того, как отомстила эрцгерцогу неисповедимая судьба.

Один из самых видных друзей славянства пал жертвой от руки славянских фанатиков.

Кто за последние годы внимательно следил за взаимоотношениями между Австрией и Сербией, тот не мог теперь ни на минуту сомневаться в том, что события будут развиваться неудержимо.

Теперь частенько осыпают венское правительство упрёками за тот ультиматум, который оно послало Сербии. Но эти упрёки совершенно несправедливы. Любое правительство в мире в аналогичной обстановке поступило бы так же. На своей восточной границе Австрия имела неумолимого врага, который выступал с провокациями всё чаще и чаще, и который не мог успокоиться до того момента, пока благоприятная обстановка не привела бы к разгрому австро-венгерской монархии. В Австрии имелись все основания предполагать, что удар против неё будет отложен максимум до момента смерти старого императора; но там имелись основания также предполагать, что к этому моменту монархия вообще уже лишится способности оказать сколько-нибудь серьёзное сопротивление. В течение последних лет эта монархия до такой степени олицетворялось дряхлеющим Францем-Иосифом, что в глазах широких масс смерть этого императора неизбежно должна была представляться как смерть самогo отживающего австрийского государства. Одна из самых хитрых уловок славянской политики заключалась в том, что она сознательно сеяла ту мысль, что «процветание» Австрии целиком обязано мудрости её монарха. На удочку этой лести венские придворные круги попадали тем легче, чем больше эта оценка не соответствовала действительным заслугам Франца-Иосифа. Венский двор совершенно не понимал, что в этой лести скрыта насмешка. При дворе не понимали, а может быть, и не хотели понимать, что чем больше судьба монархии связывается с государственным умом этого, как тогда выражались, «мудрейшего из монархов», тем более катастрофичным станет положение монархии, когда, в один прекрасный день, безжалостная смерть постучится в дверь Франца-Иосифа.

Можно ли было тогда вообще представить себе Австрию без этого старого императора?

Не повторится ли тогда сразу та трагедия, которая некогда приключилась с Марией-Терезой?

Нет, совершенно несправедливы упрёки, направленные против венского правительства за то, что оно в 1914 г. пошло на войну, которой, как иным кажется, можно было ёще избежать. Нет, войны избежать уже было нельзя; её можно было отсрочить максимум на один - два года. Но в этом и заключалось проклятие германской и австрийской дипломатии, что она всё ещё старалась оттянуть неотвратимое столкновение и, в конце концов, вынуждена была принять бой в самый неблагоприятный момент. Не подлежит сомнению, что, если бы войну удалось ещё на короткий срок оттянуть, то Германии и Австрии пришлось бы воевать в ещё более неблагоприятную минуту.

Нет, дело обстоит так, что, кто не хотел этой войны, тот должен был иметь мужество сделать необходимые выводы. А выводы эти могли заключаться только в том, чтобы пожертвовать Австрией. Война пришла бы и в этом случае, но это не была бы война всех против одной Германии. Зато, при этом, был бы неизбежен раздел Австрии. Перед Германией стоял бы тогда выбор: либо ? принять участие в дележе, либо ? вернуться с дележа с пустыми руками.

Те, кто сейчас больше всего ворчит и бранится по поводу обстановки, в какой началась война, те, кто сейчас задним числом так мудр, ? именно они, летом 1914 г., больше всего толкали Германию в эту роковую войну.

Германская социал-демократия в течение многих десятилетий вела самую гнусную травлю России. С другой стороны, Партия центра, исходя из религиозных побуждений, больше всего содействовала тому, чтобы сделать из Австрии исходный пункт германской политики. Вот теперь нам и приходится расплачиваться за последствия этого безумия. Мы пожинаем то, что посеяли. Избежать того, что произошло, нельзя было ни при каких обстоятельствах. Вина германского правительства заключалась в том, что, в погоне за сохранением мира оно упустило самый благоприятный момент для начала войны. Вина правительства Германии заключается в том, что, в погоне за миром, оно встало на политический путь союза с Австрией, увязло в этой политике и, в конце концов, стало жертвой коалиции, которая противопоставила свою решимость по отношению к войне нашей химерической мечте о сохранении мира.

Если бы венское правительство тогда придало своему ультиматуму другую, более мягкую форму, это, всё равно, ничего не изменило бы. Самое большее, что могло случиться, так это то, что возмущение народа тут же смело бы само венское правительство. Ибо в глазах широких масс народа тон венского ультиматума был ещё слишком мягок, а вовсе не слишком резок. Кто ныне ещё пытается это отрицать, тот ? либо забывчивый пустомеля, либо ? просто сознательно лжёт.

Помилуй бог, разве не ясно, что война 1914 г. отнюдь не была навязана массам, что массы, напротив, жаждали этой войны!

Массы хотели, наконец, какой-либо развязки. Только это настроение и объясняет тот факт, что два миллиона людей ? взрослых и молодёжи ? поспешили добровольно явиться под знамёна в полной готовности отдать свою последнюю каплю крови на защиту родины.

x x x

Я и сам испытал в эти дни необычайный подъём. Тяжёлых настроений как не бывало. Я нисколько не стыжусь сознаться, что, увлечённый волной могучего энтузиазма, я упал на колени и от всего сердца благодарил господа Бога за то, что он дал мне счастье жить в такое время.

Началась борьба за свободу такой силы и размаха, каких мир ещё не знал. Как только начавшиеся события приняли тот ход, который они неизбежно должны были принять, самым широким массам стало ясно, что речь идёт уже не о Сербии и даже не об Австрии, что теперь решается судьба самого германского народа.

Теперь, после многих лет, открылись глаза народа на его собственное будущее. Настроение было в высшей степени приподнятое, но, в то же время, и серьёзное. Народ сознавал, что решается его судьба. Именно поэтому национальный подъём был глубок и прочен. Эта серьёзность настроения вполне соответствовала обстоятельствам, хотя в первый момент никто не имел представления о том, как неимоверно долго протянется начинающаяся война. Очень распространена была мечта, что к зиме мы кончим дело и вернёмся к мирному труду с новыми силами.

Чего хочется, ? тому верится. Подавляющему большинству народа уже давно успело надоесть состояние вечной тревоги. Этим и объясняется тот факт, что никто не хотел верить в возможность мирного решения австро-сербского конфликта, и все кругом надеялись на то, что вот, наконец, грянет война. Моё личное настроение было таким же.

Как только я услышал в Мюнхене о покушении на австрийского эрцгерцога, две мысли пронизали мой мозг: во-первых, что теперь война стала неизбежной, а во-вторых, что при сложившихся обстоятельствах габсбургское государство будет вынуждено сохранить верность Германии. Больше всего я, в прежние времена, боялся, что Германия будет ввергнута в войну, в конечном счёте, из-за Австрии и, тем не менее, Австрия останется в стороне. Могло ведь случиться так, что конфликт начался бы не непосредственно из-за Австрии, и тогда габсбургское правительство, по мотивам внутренней политики, наверняка попыталось бы спрятаться в кусты. А если бы даже само правительство решило остаться верным Германии, славянское большинство в государстве, всё равно, стало бы саботировать это решение; оно скорее готово было бы разбить вдребезги всё государство, нежели позволить Габсбургам остаться верными Германии. В июле 1914 г. события, к счастью, сложились так, что подобная опасность была устранена. Волей-неволей дряхлому австрийскому государству пришлось ввязаться в войну.

Моя собственная позиция была совершенно ясна. С моей точки зрения, борьба начиналась не из-за того, получит ли Австрия то или другое удовлетворение со стороны Сербии. По-моему, война шла из-за самого существования Германии. Дело было в том, быть или не быть германской нации; дело было в нашей свободе и нашем будущем. Государству, созданному Бисмарком, теперь приходилось обнажить меч. Молодой Германии приходилось заново доказать, что она достойна тех завоеваний, которые были обретены в геройской борьбе нашими отцами в эпоху битв при Вайсенбурге, Седане и Париже. Если в предстоящих битвах наш народ окажется на высоте положения, тогда Германия окончательно займёт самое выдающееся место среди великих держав. Тогда и только тогда Германия сделается несокрушимым оплотом мира, а нашим детям не придётся недоедать из-за фантома «вечного мира».

Сколько раз в свои юношеские годы я мечтал о том, чтобы пришло, наконец, то время, когда я смогу доказать делами, что моя преданность национальным идеалам не есть пустая фраза. Мне часто казалось почти грехом, что я кричу «ура», не имея на это, может быть, внутреннего права. Кричать «ура», по моему мнению, имеет моральное право лишь тот, кто хоть раз испытал себя на фронте, где никому уже не до шуток, и где неумолимая рука судьбы тщательно взвешивает искренность каждого отдельного человека, да и целых народов. Моё сердце переполнялось гордой радостью, что теперь, наконец, я смогу себя испытать. Сколько раз я пел громким голосом «Deutschland, Deutschland uber Alles», столько раз из глубины сердца я кричал «да здравствует!» и «ура!». Теперь я считал своей прямой обязанностью перед Всевышним и перед людьми доказать на деле, что я искренен до конца. Я давно уже решил для себя, что как только придёт война (а что она придёт, в этом я был совершенно уверен), я отложу книги в сторону. Я знал, что с началом войны моё место будет там, где укажет мне мой внутренний голос.

Я уехал из Австрии, прежде всего, по соображениям политическим. Те же политические соображения требовали, чтобы теперь, когда война началась, я занял своё место на фронте. Я шёл на фронт не для того, чтобы сражаться за государство Габсбургов, но я в любую минуту был готов отдать свою жизнь за мой народ и за то государство, которое олицетворяет его судьба.

3 августа 1914 г. я подал заявление Его Величеству королю Людвигу III с просьбой принять меня добровольцем в один из баварских полков. У канцелярии Его Величества в эти дни было, конечно, немало хлопот; тем более я был обрадован, когда уже на следующий день получил ответ на своё прошение. Помню, дрожащими руками я раскрывал конверт и с душевным трепетом читал резолюцию об удовлетворении моей просьбы. Восторгу и чувству благодарности не было пределов. Через несколько дней я надел мундир, который потом пришлось носить почти целых 6 лет подряд.

Теперь для меня, как и для каждого германца, началась самая великая и незабвенная эпоха земного существования. Всё прошлое отступило на десятый план по сравнению с событиями этих незабываемых дней. Теперь, когда исполняется первое десятилетие со дня этих великих событий, я вспоминаю эти дни с великой скорбью, но и с великой гордостью. Я счастлив и горд, что судьба была милостива ко мне, что мне дано было участвовать в великой героической борьбе моего народа.

Мои вспоминания настолько живы, что как будто всё это было только вчера, ? как впервые появляюсь я среди своих дорогих товарищей в военном обмундировании, затем ? как наш отряд в первый раз марширует, затем ? наша боевая подготовка и, наконец, день нашей отправки на фронт.

Как и многих других, меня в это время угнетала только одна мучительная мысль: не опоздаем ли мы? Эта мысль прямо не давала мне покоя. Упиваясь каждой вестью о новой победе германского оружия, я, вместе с тем, тайно страдал от той мысли, как бы лично я не опоздал явиться на фронт. Ведь с каждой новой вестью о победе опасность опоздать становилась более реальной.

Наконец, пришёл желанный день, когда мы покидали Мюнхен, чтобы отправиться туда, куда нас звала обязанность. В последний раз глядел я на берега Райна и прощался с нашей великой рекой, на защиту которой теперь становились все сыны нашего народа. Нет, мы не позволим давнему врагу осквернить воды этой реки. Утренний туман рассеялся, выглянуло солнышко и осветило окрестности, и вот из всех грудей грянула великая старая песня «Вахта на Райне». В нашем длинном бесконечном поезде пели все до одного человека. Моё сердце трепетало, как пойманная птица.

Затем припоминается влажная холодная ночь во Фландрии. Мы идём молча. Как только начинает светать, мы слышим первое железное «приветствие». Над нашими головами с треском разрывается снаряд; осколки падают совсем близко и взрывают мокрую землю. Не успело ещё рассеяться облако от снаряда, как из двухсот глоток раздаётся первое громкое «ура», служащее ответом первому вестнику смерти. Затем вокруг нас начинается непрерывный треск и грохот, шум и вой, а мы все лихорадочно рвёмся вперёд навстречу врагу, и через короткое время мы сходимся на картофельном поле грудь в грудь с противником. Сзади нас, издалека, раздаётся песня, затем её слышно всё ближе и ближе. Мелодия переходит от одной роты к другой. И в минуту, когда кажется, что смерть совсем близка к нам, родная песня доходит и до нас, мы тоже включаемся и громко, победно несётся: «Германия, Германия превыше всего!».

Через четыре дня мы вернулись в исходное положение. Теперь даже наша походка стала иной, 16-летние мальчики превратились во взрослых людей.

Добровольцы нашего полка, быть может, ещё не научились, как следует, воевать, но умирать они уже умели как настоящие старые солдаты.

Таково было начало.

Далее потянулись месяц за месяцем и год за годом. Ужасы повседневных боёв вытеснили романтику первых дней. Первые восторги постепенно остыли. Радостный подъём сменился чувством страха смерти. Наступила пора, когда каждому приходилось колебаться между велениями обязанности и инстинктом самосохранения. Через эти настроения пришлось пройти и мне. Всегда, когда смерть бродила очень близко, во мне начинало что-то протестовать. Это «что-то» пыталось внушить слабому телу, будто «разум» требует бросить борьбу. На деле же это был не разум, а, увы, это была только ? трусость. Она-то, под разными предлогами, и смущала каждого из нас. Иногда колебания были чрезвычайно мучительны, и только с трудом побеждали последние остатки совести. Чем громче становился голос, звавший к осторожности, чем соблазнительнее нашёптывал он в уши мысли об отдыхе и покое, тем решительнее приходилось бороться с самим собой, пока, наконец, голос обязанности брал верх. Зимой 1915 - 1916 г. мне лично удалось окончательно победить в себе эти настроения. Воля победила. В первые дни я шёл в атаку в восторженном настроении, с шутками и смехом. Теперь же я шёл в бой со спокойной решимостью. Но именно это последнее настроение только и могло быть прочным, ? теперь я был в состоянии идти навстречу самым суровым испытаниям судьбы, не боясь за то, что голова или нервы откажутся мне служить.

Молодой доброволец превратился в старого закалённого солдата.

Эта перемена произошла не во мне одном, а во всей армии. Из непрерывных боёв она вышла возмужавшей и окрепшей. Кто оказался не в состоянии выдержать эти испытания, того события сломили.

Только теперь и можно было по-настоящему судить о качествах нашей армии; только теперь, после двух - трёх лет, в течение которых армия шла из одной битвы в другую, всё время сражаясь против превосходящих сил противника, терпя голод и всевозможные лишения, только теперь мы видели, каковы бесценные качества этой единственной в своём роде армии.

Пройдут века и тысячелетия, и человечество, вспоминая величайшие образцы героизма, всё ещё не сможет пройти мимо героизма германской армии в мировой войне. Чем дальше отходят в прошлое эти времена, тем ярче сияют нам образы наших бессмертных воинов, являя образцы бесстрашия. Покуда на нашей Земле будут жить германцы, они с гордостью будут вспоминать, что эти бойцы были сынами нашего народа.

Я был в ту пору солдатом и политикой заниматься не хотел. Да, это время было не для политики. Ещё и сейчас я убеждён, что любой чернорабочий приносил в те времена бoльшую пользу государству и отечеству, нежели любой, скажем, «парламентарий». Никогда я ненавидел этих болтунов сильнее, как в пору войны, когда всякий порядочный человек, кто имел что-либо за душой, шёл на фронт и сражался с врагом, и, во всяком случае, занимался не ораторством в тылу. Всех этих «политиков» я просто ненавидел, и, если бы дело зависело от меня, мы дали бы им в руки лопаты и образовали бы из них «парламентский» батальон чернорабочих; пусть бы они тогда дискутировали промеж себя, сколько их душе угодно, ? они, по крайней мере, не приносили бы вреда и не возмущали бы честных людей.

Итак, я в ту пору и слышать не хотел о политике; однако по поводу отдельных злободневных вопросов, всё-таки, приходилось высказываться, раз речь шла о таких проблемах, которые интересовали весь народ и имели особенно близкое отношение к нам, солдатам.

В ту пору меня внутренне огорчали две вещи.

Одна часть прессы, уже непосредственно после первых наших побед, начала исподволь, и, быть может, для многих даже незаметно, вливать понемногу горечи в общую чашу народного подъёма. Это делалось под маской известного доброжелательства, и даже известной озабоченности. Эта пресса стала выражать свои сомнения по поводу того, что народ наш, видите ли, слишком шумно празднует первые победы.

И что же? Вместо того, чтобы взять этих господ за их длинные уши и заткнуть им глотки, чтобы они не смели оскорблять борющийся народ, вместо этого стали повсеместно говорить о том, что действительно, наши восторги ? «чрезмерны», производят неподходящее впечатление и т. д.

Люди совершенно не понимали, что если теперь энтузиазм поколеблется, то его не удастся, по желанию, вызвать вновь. Упоение победой надо было, напротив, поддерживать всеми силами. Можно ли было, в самом деле, выиграть войну, требовавшую величайшего напряжения всех душевных сил народа, если бы не было силы энтузиазма?

Я слишком хорошо знал психологию широких масс, чтобы не понимать, насколько неуместны здесь все так называемые «эстетические» соображения. С моей точки зрения, нужно было быть сумасшедшим, чтобы не делать всё возможное для ещё большего разжигания страстей ? до точки кипения. Но что люди хотели ещё снизить энтузиазм, ? этого я попросту понять не мог.

Во-вторых, меня чрезвычайно огорчала та позиция, которую у нас заняли в эту пору по отношению к марксизму. С моей точки зрения, это доказывало, что люди не имеют ни малейшего представления о том, какое губительное действие производит эта чума. У нас, казалось, всерьёз поверили, что заявление «у нас больше нет партий» действительно оказало какое-то влияние на марксистов.

У нас не понимали, что, в данном случае, речь идёт вообще не о партии, а об учении, всецело направленном на разрушение всего человечества. Как же, ведь этого «мы» в наших объевреившихся университетах не слышали. А известно, что многие из наших высокопоставленных чиновников книгами интересуются очень мало, и того, чего они не слышали на университетской скамье, вообще для них не существует. Самые крупные перевороты в науке проходят совершенно бесследно для этих «голов», чем, кстати сказать, объясняется тот факт, что большинство наших государственных предприятий зачастую отстаёт от частных предприятий. Отдельные исключения и здесь только подтверждают правило.

Отождествлять в августовские дни 1914 г. германского рабочего с марксизмом было неслыханной нелепостью. В августовские дни германский рабочий как раз вырвался из цепких объятий этой чумы. В ином случае он вообще бы оказался неспособным принять участие в общей борьбе. И что же? Как раз в это время «мы» оказались достаточно глупы, чтобы поверить, будто марксизм превратился теперь в «национальное течение». Это глубокомысленное соображение только ещё раз доказало, что наши высокие правители никогда не трудились сколько-нибудь серьёзно познакомиться с марксистским учением, иначе подобная нелепая мысль не могла бы придти им в голову.

В июльские дни 1914 г. господа марксисты, ставящие себе целью уничтожение всех не подконтрольных еврейству национальных государств, с ужасом убедились, что германские рабочие, которых они до сих пор держали в своих лапах, теперь прозрели и с каждым днём всё более решительно переходят на сторону своего отечества. В течение каких-нибудь нескольких дней растаяли чары социал-демократии, гнусный обман народа был развеян в прах. Одинокой и покинутой осталась шайка еврейских вожаков, как будто от их 60-летней антинациональной агитации не осталось и малого следа. Это была тяжёлая минута для обманщиков. Но как только эти вожаки поняли, какая опасность им угрожает, они сейчас же надели новую личину лжи и стали делать вид, будто они сочувствуют национальному подъёму.

Казалось бы, тут-то как раз и наступил момент ? решительно придавить всю эту изолгавшуюся компанию отравителей народного сознания. Тут-то как раз, без лишних слов, надо было расправиться с ними, не обращая ни малейшего внимания на плач и стенания. Жупел международной солидарности в августе 1914 г. совершенно выветрился из голов германского рабочего класса. Уже всего несколько недель спустя американские шрапнели стали посылать нашим рабочим столь внушительные «братские приветствия», что последние остатки интернационализма начинали испаряться. Теперь, когда германский рабочий опять вернулся на национальный путь, правительство, правильно понимающее свои задачи, обязано было беспощадно истребить тех, кто натравливает рабочих против их нации.

Если на фронте мы могли жертвовать лучшими своими сынами, то было бы совсем уж не грех ? в тылу покончить с этими насекомыми.

Вместо всего этого, Его Величество император Вильгельм лично протянул этим преступникам руку, и, тем самым, дал возможность этой шайке коварных убийц перевести дух и дождаться лучших дней.

Змея могла продолжать и дальше своё злое дело. Теперь она действовала, конечно, куда осмотрительнее, но именно поэтому она стала ещё опаснее. Честные простаки мечтали о гражданском мире, а эти коварные преступники, тем временем, готовили гражданскую войну.

Я был в ту пору в высшей степени обеспокоен тем, что власти заняли такую ужасную половинчатую позицию; но что последствия этого будут, в свою очередь, ещё ужаснее, этого я тогда предположить не мог.

Ясно как божий день, что нужно было тогда сделать. Надо было немедленно посадить под замок всех вожаков этого движения. Надо было немедленно осудить их и освободить от них народ. Надо было тотчас же, самым решительным образом пустить в ход военную силу и раз и навсегда истребить эту чуму. Партии надо было распустить, райхстаг надо было призвать к порядку при помощи штыков, а лучше всего ? вообще его сразу упразднить. Если республика ныне считает себя вправе распускать целые партии, то во время войны к этому можно было прибегнуть с бoльшим основанием. Ведь тогда, для нашего народа, на карту был поставлен вопрос, ? быть или не быть?!

Конечно, тогда сразу возник бы следующий вопрос: а можно ли вообще бороться при помощи меча против определённых идей? Можно ли вообще применять грубую силу против того или другого мировоззрения?

Этот вопрос я в ту пору ставил себе не раз.

Продумывая этот вопрос на основании исторических аналогий, связанных с преследованием вероучений, я приходил к следующим выводам.

Победить силой оружия определённые убеждения и идеи (независимо от того, насколько верны или не верны эти идеи) возможно лишь в том случае, если само применяемое оружие находится в руках людей, которые тоже представляют притягательную идею и являются носителями целостного мировоззрения.

Применение одной голой силы, если за ней не стоит какая-нибудь большая идея, никогда не приведёт к уничтожению другой идеи и не лишит её возможности распространяться. Из этого правила возможно лишь одно исключение: если дело дойдёт до полного уничтожения всех до единого носителей данной идеи, до полного физического истребления тех, кто мог бы продолжать традицию дальше. Но это, в свою очередь, большей частью означает полное исчезновение целого государственного организма на очень долгий срок, порой навсегда. Такое кровавое истребление большей частью обрушивается на лучшую часть народа, ибо преследование, не имеющее за собой большой идеи, вызовет протест как раз со стороны наилучшей части народа. Те преследования, которые в глазах лучшей части народа являются морально неоправданными, приводят как раз к тому, что преследуемые идеи становятся достоянием новых слоёв населения. Чувство оппозиции у многих вызывается уже одним тем, что они не могут спокойно видеть, как определённую идею преследуют посредством необоснованного насилия.

В этих случаях число сторонников данной идеи растёт прямо пропорционально обрушивающимся на неё преследованиям. Чтобы уничтожить без следа такое новое учение, приходится иногда провести настолько беспощадное преследование, что данное государство рискует лишиться самых ценных людей. Такое положение вещей мстит за себя тем, что такая «внутренняя» чистка оказывается достижимой лишь ценой полного обессиливания общества. А если преследуемая идея успела уже захватить более или менее обширный круг её сторонников, то даже такие самые беспощадные преследования окажутся, в конце концов, бесполезными.

Все мы знаем, что детский возраст особенно подвержен опасностям. В этом возрасте физическая гибель очень распространённое явление. По мере возмужания сопротивляемость организма становится сильнее. И только с наступлением старости он опять должен уступать дорогу новой юной жизни. То же, с известными видоизменениями, можно сказать о жизни идей.

Почти все попытки истребить то или иное учение при помощи голого насилия, без определённой идейной основы, которая стояла бы за насилием, кончились неудачей и нередко приводили к прямо противоположным результатам.

Но первейшей предпосылкой успеха кампании, ведущейся с помощью силы, во всяком случае, является систематичность и настойчивость. Победить то или иное учение силой можно только в том случае, если сила эта, прежде всего, будет применяться в течение долгого времени с одинаковой настойчивостью. Но как только начинаются колебания, как только преследования начинают чередоваться с мягкостью и наоборот, так можно наверняка сказать, что подлежащее уничтожению учение не только будет оправляться от преследований, но будет даже крепнуть в результате их. Как только спадёт волна преследований, подымется новое возмущение по поводу перенесённых страданий, и это только привлечёт новых сторонников в ряды преследуемого учения. Старые его сторонники ещё больше закалятся в ненависти к преследователям, отколовшиеся было сторонники, после устранения опасности преследования, вернутся вновь к своим старым симпатиям и т. д. Главнейшей предпосылкой успеха преследований является, таким образом, их непрерывное, настойчивое применение. Но настойчивость в этой области может являться только результатом идейной убеждённости. То насилие, которое не проистекает из твёрдого идейного убеждения, непременно будет не уверено в себе, и будет испытывать колебания. Такому насилию никогда не хватит постоянства, стабильности. Только то мировоззрение, в которое люди фанатично верят, даёт такое постоянство. Такая настойчивость зависит, конечно, от энергии и решимости того лица, которое руководит операцией. Поэтому исход дела, в известной мере, зависит также от личных качеств вождя.

Кроме того, ещё необходимо иметь в виду следующее.

О каждом мировоззрении (будь оно религиозного или политического происхождения ? провести здесь грань, иной раз, бывает трудно) можно сказать, что оно не столько борется за то, чтобы уничтожить идейную базу противника, сколько за то, чтобы провести свои собственные идеи. Но благодаря этому борьба получает не столько оборонительный, сколько наступательный характер. Цель борьбы устанавливается тут легко, ? эта цель будет достигнута, когда собственная идея победит. Куда труднее сказать, что идея противника уже окончательно побеждена и победа над ней окончательно гарантирована. Установить момент, когда именно эта последняя цель может считаться достигнутой, всегда очень нелегко. Уже по одному этому наступательная борьба за собственное мировоззрение всегда будет вестись более планомерно и с бoльшим размахом, нежели оборонительная борьба. В этой области, как и во всех областях, наступательная тактика имеет все преимущества перед оборонительной. Но силовая борьба, ведущаяся против определённых идей, непременно будет носить характер оборонительной борьбы лишь до тех пор, пока меч сам не станет носителем, провозвестником и пропагандистом нового идейного учения.

В итоге можно сказать так:

любая попытка побороть определённую идею силой оружия потерпит поражение, если только борьба против этой идеи сама не примет форму наступательной борьбы за новое мировоззрение, ? лишь в том случае, если против одного мировоззрения в идейном всеоружии выступает другое мировоззрение, сила сыграет решающую роль и принесёт победу той стороне, которая сумеет её применять с максимальной беспощадностью и настойчивостью.

Но именно этого до сих пор не хватало в той борьбе, какая велась против марксизма. Вот почему эта борьба и не привела к успеху.

Этим же объясняется и то, что и особый бисмаркский закон против социалистов, в конечном итоге, не привёл к цели и не мог привести к ней. Бисмарку тоже не хватало идеологической платформы для нового мировоззрения, за торжество которого можно было бы вести всю начатую борьбу. Этой роли не могли сыграть более чем жидкие лозунги: «тишина и порядок», «авторитет государства» и т. п. Только безыдейные чиновники и глупенькие «идеалисты» поверят, что люди пойдут на смерть во имя этаких, с позволения сказать, лозунгов.

Для успешного проведения начатой Бисмарком кампании не хватало идеологического обоснования всей этой кампании. Вот почему и само проведение своего законодательства против социалистов Бисмарк вынужден был поставить в известную зависимость от того учреждения, которое само уже является порождением марксистского образа мыслей. Судьёй в своём споре с марксистами Бисмарк вынужден был сделать буржуазную демократию, но это и означало ? пустить козла в огород.

Всё это логически вытекало из того, что в борьбе против марксизма отсутствовала противостоящая ему идея, которая обладала бы такой же притягательной силой. В результате всей кампании Бисмарка против социалистов получилось одно только разочарование.

Ну, а в начале мировой войны, разве в этом отношении обстановка была другой? К сожалению, нет!

Чем больше я в ту пору задумывался над необходимостью резкой и решительной борьбы правительства против социал-демократии как воплощения современного марксизма, тем яснее мне становилось, что никакой идейной замены этому учению у нас как раз и нет. Что мы могли тогда дать массам для того, чтобы сломить социал-демократию? У нас не было никакого движения, способного повести за собой громадные массы рабочих, которые только что, в большей или меньшей степени, освободились из-под влияния своих марксистских вождей. Совершенно нелепо и более чем глупо думать, что фанатик-интернационалист, только что покинувший ряды одной классовой партии, тут же согласится войти в ряды другой, тоже классовой, но буржуазной партии. Как это ни неприятно будет услышать различным организациям, а ведь приходится сказать, что наши буржуазные политики тоже целиком отстаивают классовый характер организаций ? только не чужих, а своих. Кто решится отрицать этот факт, тот ? не только наглец, но и глупый лжец.

Остерегайтесь вообще считать широкую массу глупее, нежели она есть в действительности. В политических вопросах здоровый инстинкт нередко значит больше, нежели разум. Нам возразят, быть может, что интернационалистские настроения масс доказывают ведь прямо обратное и опровергают наше мнение о верных инстинктах народа. На это мы возразим, что ведь демократический пацифизм ни капельки не менее нелеп, а между тем носителями этого «учения», обыкновенно, являются представители имущих классов. До тех пор, пока миллионы буржуев продолжают каждое утро читать демократические газеты и молиться на них, представителям наших имущих классов не к лицу смеяться над глупостью «товарищей». В конце концов, и у рабочих, и у этих буржуев идейная «пища» более или менее одинакова ? и те и другие питаются гадостью.

Очень вредно отрицать факты, которые существуют. Невозможно отрицать тот факт, что в борьбе классов речь идёт не только об идейных проблемах. Это часто утверждают, особенно в предвыборной борьбе, но это, тем не менее, ничего общего не имеет с истиной. Сословные предрассудки одной части нашего народа, отношение к рабочему физического труда сверху вниз ? всё это, к сожалению, реальные факты, а вовсе не бред лунатиков.

Наша интеллигенция, к сожалению, даже не задумывается над тем, как же это случилось, что мы не сумели избежать упрочения марксизма? Она ещё меньше задумывается над тем, что раз наши «прекрасные» порядки не сумели помешать марксизму упрoчиться, то нельзя будет так легко наверстать потерянное и выкорчевать его. Всё это говорит далеко не в пользу «больших» мыслительных способностей нашей интеллигенции.

Буржуазные (как они сами себя называют) партии никогда не сумеют просто перетянуть в свой лагерь «пролетарские» массы. Ибо здесь противостоят друг другу два мира, разделённые отчасти искусственно, а отчасти и естественно. Взаимоотношения этих двух миров могут быть только взаимоотношениями борьбы. Победа же в этой борьбе неизбежно досталась бы молодой партии, т. е. в данном случае ? марксистской.

Начать борьбу против социал-демократии в 1914 г. было, конечно, можно; но пока, на деле, не нашлось серьёзной идейной замены этому движению, борьба эта не могла иметь солидной почвы и не в состоянии была дать хороших результатов. Тут мы имели громадный пробел.

Это мнение сложилось у меня уже задолго до войны. И именно поэтому я не мог решиться вступить в какую бы то ни было из уже существующих партий. События мировой войны ещё больше укрепили меня в том мнении, что по-настоящему вести борьбу против социал-демократии нет никакой возможности, пока мы не сможем ей противопоставить движение, которое представляло бы собой нечто большее, чем обычная «парламентарная» партия.

В кругу моих близких товарищей я не раз высказывался в этом смысле.

Именно в связи с этим у меня и возникла впервые мысль ? когда-нибудь, всё-таки, заняться политикой.

Это и дало мне повод в небольших кружках друзей не раз говорить о том, что по окончании войны я постараюсь стать оратором, сохранив свою старую профессию.

Об этом я думал всё время и, как оказалось, не зря.

Начав всё глубже вникать во все вопросы политики, я не мог не остановить своего внимания и на проблемах военной пропаганды. В пропаганде вообще я видел инструмент, которым марксистско-социалистические организации пользуются мастерски. Я давно уже убедился, что правильное применение этого оружия является настоящим искусством, и что буржуазные партии почти совершенно не умеют пользоваться этим оружием. Только Христианско-социальная партия, особенно в эпоху Люэгера, ещё умела с некоторой виртуозностью пользоваться средствами пропаганды, чем и обеспечивались некоторые её успехи.

Но только во время мировой войны стало вполне ясно, какие гигантские результаты может дать правильно поставленная пропаганда. К сожалению, и тут изучать дело приходилось на примерах деятельности противной стороны, ибо работа Германии в этой области была более чем скромной. У нас почти полностью отсутствовала, какая бы то ни было, просветительская работа. Это прямо бросалось в глаза каждому солдату. Для меня это был только лишний повод глубже задуматься над вопросами пропаганды.

Досуга для размышлений зачастую было более чем достаточно. Противник же на каждом шагу давал нам практические уроки.

Эту нашу слабость противник использовал с неслыханной ловкостью и поистине с гениальным расчётом. На этих образцах военной пропаганды противника я научился бесконечно многому. Те, кому сие надлежало ведать по обязанности, меньше всего задумывались над прекрасной работой противника. С одной стороны, наше начальство считало себя слишком умным, чтобы, чему бы то ни было, учиться у других, а с другой стороны, не хватало и просто доброй воли.

Да была ли у нас вообще, какая бы то ни было, пропаганда?

К сожалению, я вынужден ответить на этот вопрос отрицательно. Всё, что в этом направлении предпринималось, было с самого начала настолько неправильно и никудышно, что никакой пользы принести не могло, а зачастую приносило прямой вред.

Наша «пропаганда» была непригодной по форме, а по содержанию совершенно шла вразрез с психологией солдата. Чем больше мы присматривались к постановке у нас пропаганды, тем больше мы в этом убеждались.

Что такое пропаганда ? цель или средство? Уже в этом первом простом вопросе наше начальство совершенно не разбиралось.

На деле пропаганда есть средство, и поэтому должна рассматриваться не иначе, как с точки зрения цели. Вот почему форма пропаганды должна вытекать из цели, ей служить, ею определяться. Ясно также, что, в зависимости от общего хода вещей, цель может изменяться и, соответственно, должна изменяться также и пропаганда. Цель, стоявшая перед нами в мировой войне, за достижение которой мы боролись с нечеловеческими усилиями, представляла собой самую благородную цель, какая когда-либо стояла перед людьми. ? Мы вели борьбу за свободу и независимость нашего народа, за обеспеченный кусок хлеба, за нашу будущность, за честь нации. Вопреки противоположным утверждениям, честь нации есть нечто, реально существующее. Народы, не желающие отстаивать свою честь, рано или поздно потеряют свою свободу и независимость, что, в конце концов, будет только справедливо, ибо некудышные поколения, лишённые чести, не заслуживают пользоваться благами свободы. Кто хочет оставаться трусливым рабом, тот не может иметь чести, ибо из-за неё ему неизбежно придётся входить в столкновения с теми или другими враждебными силами.

Германский народ вёл борьбу за человеческое существование, и цель нашей военной пропаганды должна была заключаться в том, чтобы поддержать эту борьбу и содействовать нашей победе.

Когда народы на нашей планете ведут борьбу за своё существование, когда в битвах народов решаются их судьбы, тогда все соображения о гуманности, эстетике и т. п., конечно, отпадают. Ведь все эти понятия взяты не из воздуха, а проистекают из фантазии человека и связаны с его представлениями. Когда человек расстаётся с этим миром, исчезают и вышеупомянутые понятия, ибо они порождены не самой природой, а только человеком. Носителями этих понятий являются только немногие народы, или, лучше сказать, немногие расы. Такие понятия, как гуманность или эстетика, исчезнут, если исчезнут те расы, которые являются их творцами и носителями.

Вот почему, раз тот или другой народ вынужден вступить в прямую борьбу за само существование на этом свете, все подобного рода понятия сразу получают только подчинённое значение. Раз эти понятия идут вразрез с инстинктом самосохранения народа, которому теперь приходится вести такую кровавую борьбу, они не должны более играть никакой сколько-нибудь решающей роли в определении форм (средств) борьбы.

Уже Мольтке сказал относительно гуманности, что во время войны наиболее гуманным является ? как можно скорее расправиться с врагом. Чем беспощаднее мы воюем, тем скорее кончится война. Чем быстрее мы расправляемся с противником, ? тем меньше его мучения. Такова единственная форма гуманности, допустимая во время войны.

Когда же в таких вещах начинают болтать об эстетике и т. п., тогда приходится ответить только так: раз на очередь становятся вопросы о самом существовании народа, то это освобождает нас от всяких соображений о красоте. Самое некрасивое, что может быть в человеческой жизни, это ? ярмо рабства. Или наши декаденты находят, быть может, очень «эстетичной» ту судьбу, которая постигла наш народ теперь? С господами евреями, в большинстве случаев являющимися изобретателями этой выдумки об эстетике, можно вообще не спорить.

Но если эти соображения о гуманности и красоте перестают играть реальную роль в борьбе народов, то ясно, что они не могут больше служить и мерой пропаганды.

Во время войны пропаганда должна быть средством к цели. Цель же заключалась в борьбе за существование германского народа. Критерий нашей военной пропаганды мог, таким образом, определяться только вышеназванной целью. Самая жестокая форма борьбы являлась гуманной, если она обеспечивала более быструю победу. Любая форма борьбы должна была признаваться красивой, если только она помогала нации выиграть бой за свободу и своё достоинство.

В этой борьбе не на жизнь, а на смерть, это был единственный правильный критерий военной пропаганды.

Если бы в так называемых «решающих инстанциях» присутствовала хоть какая-нибудь ясность в этих вопросах, наша пропаганда никогда не отличалась бы неуверенностью в вопросах формы. Ибо пропаганда является тем же орудием борьбы, а в руках знатока этого дела ? самым страшным из орудий.

Другой вопрос решающего значения был следующий: к кому должна обращаться пропаганда? К образованной интеллигенции или к громадной массе малообразованных людей?

Нам было ясно, что пропаганда всегда должна обращаться только к массе.

Для интеллигенции или для тех, кого ныне называют «интеллигентами», нужна не пропаганда, а научные знания. Как плакат сам по себе не является искусством, так и пропаганда по своему содержанию не является наукой. Всё искусство плаката сводится к умению его автора при помощи красок и формы приковать к нему внимание толпы.

На выставке плакатов важно только то, чтобы плакат был нагляден и обращал на себя должное внимание. Чем более плакат достигает этой цели, тем искуснее он сделан. Кто хочет заниматься вопросами самого искусства как такового, тот не может ограничиться изучением только плаката, тому недостаточно просто пройтись по выставке плакатов. Такому человеку надо предложить, чтобы он занялся основательным изучением искусства и сумел углубиться в его отдельные величайшие произведения.

То же, в известной степени, можно сказать относительно пропаганды.

Задача пропаганды заключается не в том, чтобы дать научное образование немногим отдельным индивидам, а в том, чтобы воздействовать на массу, сделать доступным её пониманию отдельные важные, хотя и немногочисленные, факты, события, необходимости, о которых масса до сих пор не имела и понятия.

Всё искусство тут должно заключаться в том, чтобы заставить массу поверить: такой-то факт действительно существует, такая-то необходимость действительно неизбежна, такой-то вывод действительно правилен и т. д. Вот эту простую, но и великую вещь надо научиться делать самым лучшим, самым совершенным образом. И вот, точно так же, как в нашем примере с плакатом, пропаганда должна воздействовать больше на чувство, и лишь в очень небольшой степени на так называемый «разум». Речь идёт о том, чтобы приковать внимание массы к одной или нескольким важным необходимостям, а вовсе не о том, чтобы дать научное обоснование для отдельных индивидов, и без того уже обладающих некоторой подготовкой.

Всякая пропаганда должна быть доступной для массы; её уровень должен исходить из меры понимания, свойственной самым отсталым индивидам из числа тех, на кого она должна воздействовать. Чем к большему количеству людей обращается пропаганда, тем элементарнее должен быть её идейный уровень. А раз речь идёт о пропаганде во время войны, в которую втянут буквально весь народ, то ясно, что пропаганда должна быть максимально проста.

Чем меньше так называемого «научного балласта» в нашей пропаганде, чем больше обращается она исключительно к чувству толпы, тем больше будет успех. А только успехом и можно, в данном случае, определять правильность или неправильность постановки пропаганды. И уж, во всяком случае, не тем, насколько удовлетворены постановкой пропаганды отдельные учёные или отдельные молодые люди, получившие «эстетическое» воспитание.

Искусство пропаганды заключается в том, чтобы правильно понять чувственный мир широких масс; только это даёт возможность в психологически понятной форме сделать доступной массам ту или другую идею. Только так можно найти дорогу к сердцам миллионов. Что наше «чересчур умное» начальство не поняло даже этого, лишний раз говорит о невероятной умственной косности этого слоя.

Но если правильно понять сказанное, то отсюда вытекает следующий урок.

Неправильно придавать пропаганде слишком большую многосторонность (что может быть уместно, когда речь идёт о научном преподавании предмета).

Восприимчивость массы очень ограничена, круг её понятий узок, зато забывчивость очень велика. Уже по одному этому всякая пропаганда, если она хочет быть успешной, должна ограничиваться лишь немногими пунктами и излагать эти пункты кратко, ясно, понятно, в форме легко запоминающихся лозунгов, повторяя всё это до тех пор, пока не будет никакого сомнения в том, что и самый отсталый из слушателей наверняка усвоил то, что мы хотели. Как только мы откажемся от этого принципа и попытаемся сделать нашу пропаганду многосторонней, влияние её сейчас же начнёт рассеиваться, ибо широкая масса не в состоянии будет ни переварить, ни запомнить весь материал. Тем самым результат будет ослаблен, а может быть, и вовсе потерян.

Таким образом, чем шире та аудитория, на которую мы хотим воздействовать, тем тщательнее мы должны иметь в виду эти психологические мотивы.

Так, например, было совершенно неправильно, что германская и австрийская пропаганда в листовках всё время пыталась представлять противника в смешном виде. Это было неправильно потому, что при первой же встрече с реальным противником наш солдат получал совершенно иное представление о нём, чем это рисовалось в прессе. В результате получался громадный вред. Наш солдат чувствовал себя обманутым, он переставал верить нашей печати и во всём остальном. Ему начинало казаться, что печать обманывает его во всём. Конечно, это никак не могло укреплять волю к борьбе и закалять нашего солдата. Напротив, солдат наш впадал в отчаяние.

Военная пропаганда англичан и американцев, напротив, была, с психологической точки зрения, совершенно правильной. Англичане и американцы рисовали германцев в виде варваров и гуннов; этим они подготавливали своего солдата к любым ужасам войны.

Английский солдат, благодаря этому, никогда не чувствовал себя обманутым своей прессой. У нас же дело обстояло как раз наоборот. В конце концов, наш солдат стал считать, что вся наша печать ? «сплошной обман». Вот каков был результат того, что дело пропаганды отдали в руки ослов или просто «способных малых», не поняв, что на такую работу надо было поставить самых гениальных знатоков человеческой психологии.

Полное непонимание солдатской психологии привело к тому, что германская военная пропаганда стала образцом того, как не надо делать.

А между тем уже у противника мы могли бы научиться в этом отношении очень многому. Нужно было только без предрассудков и с открытыми глазами наблюдать за тем, как в течение четырёх с половиной лет, не ослабляя своих усилий ни на одну минуту, противник неустанно бил в одну и ту же точку с громадным для себя успехом.

Но хуже всего у нас было понято то, что является первейшей предпосылкой всякой успешной пропагандистской деятельности, а именно, ? что всякая пропаганда принципиально должна быть окрашена в «субъективные» цвета. В этом отношении наша пропаганда ? и притом по инициативе сверху ? так много грешила с первых же дней войны, что поистине приходится спросить себя: да полно, одной ли глупостью объяснялись эти вещи!?

Что сказали бы мы, например, по поводу плаката, который должен рекламировать один определённый сорт мыла, но который стал бы, при этом, проводить в массу ту мысль, что и другие сорта мыла довольно хороши?

В лучшем случае, мы бы только покачали головой по поводу такой «объективности».

Но ведь это относится и к политической рекламе.

Задача пропаганды заключается, например, не в том, чтобы скрупулёзно взвешивать, насколько справедливы позиции всех участвующих в войне сторон, а в том, чтобы доказать свою собственную исключительную правоту. Задача военной пропаганды заключается в том, чтобы непрерывно доказывать свою собственную правоту, а вовсе не в том, чтобы искать «объективную» истину и доктринёрски излагать эту истину массам даже в тех случаях, когда это оказывается к выгоде противника.

Огромной принципиальной ошибкой было ставить вопрос о виновниках войны так, что «виновата не только одна Германия, но также и другие страны». Нет, мы должны были неустанно пропагандировать ту мысль, что вина лежит всецело и исключительно только на противниках. Это надо было делать даже в том случае, если бы это и не соответствовало действительности. А между тем Германия и на самом деле не была виновата в том, что война началась.

Что же получилось в результате этой половинчатости.

Ведь миллионы народа состоят не из дипломатов и не из профессиональных юристов. Народ не состоит из людей, всегда способных здраво рассуждать. Народная масса состоит из людей, часто колеблющихся, из детей природы, легко склонных впадать в сомнения, переходить от одной крайности к другой и т. п. Как только мы допустили хоть тень сомнения в своей правоте, ? этим самым уже создан целый очаг сомнений и колебаний. Масса уже оказывается не в состоянии решить, где же кончается неправота противника и где начинается наша собственная неправота. Наша масса, в этом случае, становится недоверчивой, особенно когда мы имеем дело с противником, который отнюдь не повторяет такой глупой ошибки, а систематически бьёт в одну точку и без всяких колебаний взваливает всю ответственность на нас. Что же тут удивительного, если, в конце концов, наш собственный народ начинает верить враждебной пропаганде больше, чем нашей собственной. Беда эта становится тем горше, когда речь идёт о народе, и без того легко поддающемся гипнозу «объективности». Ведь мы, германцы, и без того привыкли больше всего думать о том, как бы не причинить какую-нибудь несправедливость противнику. Мы расположены так думать даже в тех случаях, когда опасность очень велика, когда дело прямо идёт к уничтожению нашего народа и нашего государства.

В понимании всего этого «наверху», как видно, не нуждались.

Душа народа отличается во многих отношениях женственными чертами. Доводы трезвого рассудка на неё действуют меньше, нежели доводы чувства.

Народные чувства несложны, они очень просты и однообразны. Тут нет места для особенно тонкой дифференциации. Народ говорит «да» или «нет»; он любит или ненавидит. Правда или ложь! Прав или неправ! Народ рассуждает прямолинейно. У него нет половинчатости.

Всё это английская пропаганда поняла самым гениальным образом и ? учла. У англичан поистине не было половинчатости, их пропаганда никаких сомнений посеять не могла.

Английская пропаганда прекрасно поняла примитивность чувствований широкой массы. Блестящим свидетельством этому служит английская пропаганда по поводу «германских зверств». Этим путём англичане просто гениально создавали предпосылку для стойкости их войск на фронтах даже в моменты самых тяжких английских поражений. Столь же превосходных для себя результатов достигали англичане своей неустанной пропагандой той мысли, что одни германцы являются виновниками войны. Чтобы этой наглой лжи поверили, необходимо было её пропагандировать именно самым односторонним, грубым, настойчивым образом. Только так можно было воздействовать на чувство широких масс народа, и только так англичане могли добиться того, что в эту ложь поверили.

Насколько действенной оказалась эта пропаганда, видно из того, что это мнение не только целых четыре года удержалось в лагере противника, но и проникло в среду нашего собственного народа.

Нет ничего удивительного в том, что нашей пропаганде судьба не сулила такого успеха. Уже внутренняя двойственность нашей пропаганды имела в себе зародыш импотенции. Само содержание нашей пропаганды с самого начала делало маловероятным, что такая пропаганда произведёт должное впечатление на наши массы. Только бездушные манекены могли предполагать, что при помощи такой пацифистской водички можно вдохновить людей идти на смерть в борьбе за наше дело.

В результате такая несчастная «пропаганда» оказалась не только бесполезной, но и прямо вредной.

Даже если бы содержание нашей пропаганды было совершенно гениальным, всё-таки, она не могла бы иметь успеха, раз забыта главная, центральная предпосылка: всякая пропаганда обязательно должна ограничиваться лишь немногими идеями, но зато повторять их бесконечно. Постоянство и настойчивость являются тут главной предпосылкой успеха, как, впрочем, и во многом остальном на этом свете.

Как раз в области пропаганды меньше всего можно прислушиваться к эстетам или пресыщенным интеллигентам. Первых нельзя слушаться потому, что тогда в короткий срок и содержание, и форма пропаганды окажутся приспособленными не к потребностям массы, а к потребностям узких кружков кабинетных политиков. К голосу вторых опасно прислушиваться уже потому, что, будучи сами лишены здоровых чувств, они постоянно ищут новых острых ощущений. Этим господам в кратчайший срок всё надоедает. Они постоянно ищут разнообразия и совершенно неспособны хоть на минуту вдуматься в то, как чувствует простая безыскусственная толпа. Эти господа всегда являются первыми критиками. Ведущаяся пропаганда не нравится им ни по содержанию, ни по форме. Всё им кажется слишком устаревшим, слишком шаблонным. Они все ищут новенького, разностороннего. Этакая критика ? настоящий бич; она на каждом шагу мешает действительно успешной пропаганде, которая способна была бы завоевать подлинные массы. Как только организация пропаганды, её содержание, её форма начнут равняться по этим пресыщенным интеллигентам, вся пропаганда расплываётся и потеряет всякую притягательную силу.

Серьёзная пропаганда существует не для того, чтобы удовлетворять потребность пресыщенных интеллигентов в интересном разнообразии, а для того, чтобы убеждать, прежде всего, широкие массы народа. Массы же в своей косности всегда нуждаются в значительном промежутке времени, прежде чем они даже только обратят внимание на тот или другой вопрос. Для того же, чтобы память масс усвоила хотя бы совершенно простое понятие, нужно повторять его перед массой тысячи и тысячи раз.

Подходя к массе с совершенно разных сторон, мы ни в коем случае не должны менять содержание своей пропаганды, и каждый раз должны её подводить к одному и тому же выводу. Пропагандировать наш лозунг мы можем и должны с самых разных сторон. Освещать его правильность тоже можно по-разному. Но итог всегда должен быть один и тот же, и лозунг неизменно должен повторяться в конце каждой речи, каждой статьи и т. д. Только в этом случае наша разносторонняя пропаганда будет оказывать действительно единообразное и дружное действие.

Только в том случае, если мы будем самым последовательным образом, с выдержкой и настойчивостью придерживаться этого, мы, со временем, увидим, что успех начинает нарастать, и только тогда мы сумеем убедиться, какие изумительные, какие прямо грандиозные результаты даёт такая пропаганда.

Успех всякой рекламы ? и это одинаково относится и к коммерческой, и к политической рекламе ? заложен только в настойчивом, равномерном и длительном её применении.

И в этом отношении пропаганда противника была образцовой. Она велась с исключительной настойчивостью, с образцовой неутомимостью. Она была посвящена только нескольким, немногим, но важным идеям, и была рассчитана исключительно на широкую народную массу. В течение всей войны противник без передышки проводил в массу одни и те же идеи в одной и той же форме. Он ни разу не стал, хотя бы в малейшем, менять свою пропаганду, ибо убедился в том, что действие её превосходно. В начале войны казалось, что эта пропаганда прямо безумна по своей наглости, затем она начала производить только несколько неприятное впечатление, а в конце концов, ? все ей поверили. Спустя четыре с половиной года в Германии вспыхнула революция; и что же? Эта революция почти все свои лозунги позаимствовала из арсенала военной пропаганды наших противников.

Ещё одно отлично поняли в Англии: что успех пропаганды в большой степени зависит ещё от массового её применения; англичане не жалели никаких денег на пропаганду, памятуя, что издержки покроются сторицей.

В Англии пропаганда считалась орудием первого приоритета. Между тем у нас, в Германии, пропаганда стала занятием для безработных политиков и для всех тех рыцарей печального образа, которые занимались поиском тёплых местечек в тылу.

Вот чем объясняется тот факт, что и результаты нашей военной пропаганды равнялись нулю.

Военная пропаганда противника в нашем лагере началась уже с 1915 г. С 1916 г. она становится всё более интенсивной, а к началу 1918 г. она уже прямо затопляет нас. На каждом шагу можно было ощущать отрицательные влияния этой ловушки душ. Наша армия постепенно научилась думать так, как этого хотелось врагу.

Наши меры борьбы против этой пропаганды оказались никуда негодными.

Тогдашний командующий войсками имел и желание, и решимость бороться против этой пропаганды всюду, где она проявлялась на фронте. Но, увы, для этого ему не хватало соответствующего инструмента. Да и с психологической точки зрения меры противодействия должны были исходить не от самого командования. Чтобы наша контрпропаганда возымела своё действие, надо было, чтобы она шла из дому. Ведь именно за этот дом, ведь именно за наше отечество солдаты на фронте совершали чудеса героизма и шли на любые лишения в течение почти четырёх лет.

И что же оказалось в действительности? Чем отозвалась родина, чем отозвался наш дом на всю эту возмутительную пропаганду противника?

Когда мы знакомились с нашей, с позволения сказать, контрпропагандой, мы частенько спрашивали себя: что это ? глупость или преступление?

К концу лета 1918 г., после зачистки нами южного берега Марны, наша пресса повела себя настолько бездарно, настолько преступно глупо, что я с возрастающим негодованием каждый день задавал себе один и тот же вопрос: да неужели же у нас никого не осталось в Берлине, чтобы положить конец этому позорному расточительству героических настроений армии?

Как поступила Франция, когда в 1914 г. наши победоносные войска лавиной вторглись в пределы этой страны? Как поступила Италия в дни катастрофы, которую потерпели её войска на Изонцо? Как поступила та же Франция весной 1918 г., когда германские дивизии начали штурмовать важнейшие укрепления французских войск, и когда наша дальнобойная артиллерия стала бить по Парижу?

Во всех этих случаях противник всеми силами старался вернуть бодрость поколебавшимся полкам и с этой целью снова доводил национальные страсти до точки кипения. С какой невероятной силой, с какой гениальностью работала тогда их пропаганда, дабы, во что бы то ни стало, вернуть войскам уверенность в окончательной победе, и всеми силами вбить им в голову ту мысль, что отступать дальше ? означает губить себя, свою родину, свой очаг.

Ну, а что было сделано в аналогичных условиях у нас?

Да ровным счётом ничего, а зачастую ещё похуже этого.

Каждый раз, когда я получал свежую газету, я рвал и метал и был вне себя от негодования по поводу той гнусной агитации, которая на наших глазах явно губила фронт. Этот психологический яд был равносилен прямому подкашиванию наших военных сил.

Много раз меня мучила мысль, что если бы на месте этих преступных невежд и безвольных манекенов руководителем нашей пропаганды оказался я, то исход войны был бы для нас совершенно иным.

В течение этих месяцев я впервые почувствовал, насколько коварна была ко мне судьба, бросив меня на передовую линию фронта, где шальная пуля любого негра могла в любую минуту меня прикончить, между тем как на другом посту я мог бы оказать своей родине куда более значительные услуги.

Я был уже достаточно уверен в себе, чтобы знать, что дело пропаганды я сумел бы поставить должным образом.

Но, увы, что толку! Ведь я был только один из безымянных, один из восьми миллионов солдат.

Ничего не оставалось делать, кроме как держать язык за зубами и добросовестно выполнять свои скромные обязанности.

x x x

Первые прокламации противника попали в наши руки летом 1915 г. Их содержание, с небольшими модификациями, всегда бывало одно и то же. В этих прокламациях говорилось, что нужда в Германии растёт с каждым днём; война длится бесконечно и нет никаких видов на то, что Германия может выиграть эту войну; германский народ в тылу жаждет мира, но мира не хотят «милитаристы» и, прежде всего, сам «кайзер»; весь мир прекрасно знает, что германский народ тоскует по миру; поэтому «мы» ведём-де войну вовсе не против германского народа, а только против кайзера (титул германского императора), являющегося единственным виновником войны; поэтому война не может кончиться и не кончится до тех пор, пока этот враг всего человечества не будет устранён; зато, как только кончится война, свободные демократические народы братски примут германский народ в свой союз вечного мира, и как только пробьёт час уничтожения «прусского милитаризма», мир и благоденствие будут-де обеспечены навсегда.

Для лучшей иллюстрации всего сказанного, в прокламациях приводились многочисленные «письма от родных», полностью подтверждавшие сказанное.

Сначала над этими прокламациями, большей частью, просто смеялись. Листовки прочитывались и направлялись по команде в штабы армий, где на них не обращали никакого внимания, пока ветром опять не занесёт в окопы новых прокламаций. Листовки противника распространялись, большей частью, с аэропланов.

Вскоре мы обратили внимание на следующее. На всех тех участках фронта, где находились солдаты баварцы, неизменно появлялись листовки, которые главным своим остриём обращались против пруссаков. В этих листовках говорилось, что противник ровным счётом ничего не имеет против баварцев, что во всём виновата одна Пруссия, которая и должна была бы нести всю ответственность за совершённые ею злодеяния. Противник и рад был бы не причинять зла баварцам, да что же делать, если они сами совершенно напрасно связали свою судьбу с Пруссией и таскают для неё «каштаны из огня».

И надо сказать, что такого рода пропаганда начинала оказывать своё влияние уже в первые месяцы 1915 г. Среди солдат совершенно явственно росли настроения против Пруссии, а между тем сверху у нас пальцем о палец не ударяли, чтобы противодействовать этому. Это было уже не простое упущение.

И, конечно, такие ошибки после отомстили за себя самым печальным образом. От этого пострадала вовсе не одна только «Пруссия», но и весь германский народ, в том числе, конечно, и баварцы.

Начиная с 1916 г., пропаганда противника могла уже зарегистрировать совершенно определённые успехи в этом направлении.

Но надо признать и то, что многочисленные письма от родных, которые действительно шли из дому, теперь были переполнены жалобами, и эти «жалостные» письма тоже стали оказывать своё влияние. Противнику теперь уже не нужно было распространять подобные письма с аэропланов. Против этого потока «жалобных» писем из тыла тоже ничего решительно не было предпринято, если не считать некоторых, с психологической точки зрения крайне глупых «напоминаний» «правительственного» характера. Фронт продолжал наводняться этим ядом. Бедные неразумные женщины, фабриковавшие дома эти письма сотнями тысяч, совершенно не подозревали, что этим они только увеличивают уверенность противника в победе, и тем самым только затягивают войну и умножают страдания своих близких на фронте. Эти бессмысленные письма германских женщин стоили жизни сотням тысяч наших солдат.

Таким образом, уже в 1916 г. можно было наблюдать различные тревожные симптомы. Фронт ворчал, а иногда и «крыл» вовсю; фронт был уже многим недоволен и иногда выражал совершенно справедливое возмущение. Пока фронт голодал, пока родственники дома терпели всяческую нужду, в других местах, «наверху», господствовали изобилие и расточительство. Даже на самом фронте в этом отношении далеко не всё обстояло благополучно.

Таким образом, симптомы кризиса были уже налицо в 1916 г., но пока речь шла ещё только о своих домашних «внутренних» делах. Тот самый солдат, который только что ворчал и ругался, спустя несколько минут молча выполнял свой тяжёлый долг как нечто само собой разумеющееся. Та самая рота, которая только что выражала недовольство, через полчаса дралась за свой участок окопов с таким героизмом, как будто от этого зависела судьба всей Германии. Это всё ещё был фронт старой превосходной героической армии.

Вскоре я получил возможность убедиться в той резкой разнице, какая уже существовала в эту пору между положением на фронте и положением в тылу.

В конце сентября 1916 г. моя дивизия приняла участие в боях на Сомме. Это был для нас первый из целой серии будущих боёв, где главную роль играла техника. Впечатление с трудом поддаётся описанию ? не война, а настоящий ад!

Под шквальным огнём неприятеля, продолжавшимся непрерывно в течение многих недель, германский фронт удержался. Иногда мы чуть-чуть отступали, затем выправляли положение, но никогда не сдавали ни одного вершка земли без боя.

7 октября 1916 г. я был ранен. Я счастливо добрался до перевязочного пункта и с первым транспортом меня отправили в глубь страны.

Прошло два года, как я не видел родины, ? срок, при таких условиях, бесконечно большой. Я с трудом мог представить себе, как выглядит германец, не одетый в военную форму. Когда я впервые попал в лазарет в Гермиссе, я вздрогнул от испуга, когда внезапно услышал голос женщины ? сестры милосердия, заговорившей с близлежащим товарищем.

Впервые после двух лет я услышал женский голос. Чем ближе наш поезд подъезжал к границе, тем неспокойнее становилось наше состояние.

Мы проезжали через все те города, через которые проходили два года назад ещё совсем необстрелянными солдатами: Брюссель, Льеж и т. д. Наконец, показался первый германский дом на холме. Сколь прекрасной нам показалась эта постройка.

Дорогое отечество! Наконец!

Когда в октябре 1914 г. мы впервые переезжали границу, мы все сгорали от нетерпения и энтузиазма. Теперь мы ехали молча и были погружены в печаль. Каждый из нас испытывал чувство счастья по поводу того, что судьба дала ему ещё раз взглянуть своими собственными глазами на родину, за которую он отдавал свою жизнь. Все мы были так тронуты, что почти стыдились смотреть друг другу в глаза.

Меня положили в госпиталь в Белице, близ Берлина. Это почти совпало с двухлетием со дня моего отправления на фронт.

Какая перемена! Из непролазной фронтовой грязи у Соммы ? прямо в белую постель в этом чудном здании. Вначале как-то даже не решаешься лечь в такую постель. Лишь постепенно начинаешь привыкать к этому новому миру.

К сожалению, окружающий меня теперь мир оказался новым и в других отношениях.

Здесь уже не чувствовался тот дух, который ещё господствовал у нас на фронте. Здесь я впервые услышал то, что на фронте нам было совершенно неизвестно, ? похвальбу своей собственной трусостью! Сколько ни ворчали на фронте, как ни крепко бранились там солдаты, это ничего общего не имело с отказом от исполнения своих обязанностей, а тем более с восхвалением трусости. О нет! На фронте трус всё ещё считался трусом и ничем другим. Труса на фронте по-прежнему клеймили всеобщим презрением, а к подлинным героям относились с преклонением. Здесь же, в госпитале, настроение уже было прямо противоположное. Здесь наибольшим успехом пользовались самые бессовестные болтуны, которые с помощью жалкого «красноречия» высмеивали мужество храброго солдата и восхваляли гнусную бесхарактерность трусов. Тон задавали несколько совершенно жалких субъектов. Один из них открыто хвастался тем, что он сам нарочно поранил себе руку у проволочных заграждений, чтобы попасть в лазарет. Несмотря на то, что ранение было совершенно пустяковое, субъект этот находился в больнице уже давно, хотя все знали, что он попал сюда мошенническим путём. И что же? Этот негодяй нагло выставлял себя образцом высшего мужества и считал свой «подвиг» куда более ценным для родины, нежели геройская смерть честного солдата на фронте. Многие выслушивали эти речи молча, другие отходили в сторону, но иные открыто соглашались с ним.

Меня прямо тошнило от этих речей, но сделать ничего было нельзя; субъект этот спокойно оставался в лазарете. Больничное начальство, конечно, прекрасно знало, кто этот субъект, и, тем не менее, ничего не предпринимало.

Как только я встал на ноги, мне разрешили съездить в Берлин. Здесь уже явно господствовала сильная нужда. Миллионный город терпел голод. Недовольство было велико. Во многих посещаемых солдатами пивных можно было услышать те же разговоры, что и в лазарете. Даже складывалось впечатление, что некоторые из этих негодяев специально посещают эти места скопления солдат, чтобы проповедовать там свои гнусные взгляды.

Ещё хуже было положение в Мюнхене. Когда после выздоровления я выписался из лазарета и отправился в свой запасный батальон, я просто не узнал нашего города. Куда ни придёшь ? горе, недовольство и брань. В самом запасном батальоне настроение было ниже всякой критики. Здесь отрицательно влияло на настроение ещё и то, что офицеры-инструктора, сами ещё ни разу не побывавшие на фронте, обращались очень грубо с бывалыми солдатами и не умели установить с ними сколько-нибудь приличных взаимоотношений. Солдаты-фронтовики приносили с собой из окопов некоторые особые традиции, которые были понятны строевым офицерам, но с которыми не хотели мириться тыловые чины. К строевому офицеру и сами фронтовики относились с бoльшим уважением, чем к тыловым командирам. Но, независимо от всего этого, общее настроение было чрезвычайно плохим. Укрывательство в тылу уже считалось в это время образцом высшей мудрости, а стойкость и выдержка на фронте ? признаком слабости и ограниченности.

Канцелярии кишели евреями. Почти каждый военный писарь был из евреев, а почти каждый еврей ? писарем. Мне оставалось только изумляться по поводу обилия этих представителей «избранного народа» в канцеляриях. Невольно сопоставлял я этот факт с тем, как мало представителей этого народа приходилось встречать на самом фронте.

Ещё хуже обстояли дела в хозяйственной области. Здесь уж еврейский элемент стал «незаменимым». Паук медленно, но систематически высасывал кровь из народа. Они захватили в свои руки все так называемые «военные ведомства» и сделали из них инструмент борьбы против нашего свободного национального хозяйства.

Всё громче раздавались голоса, доказывавшие необходимость совершенно безудержной централизации.

По существу говоря, уже в 1916 - 1917 гг. почти вся промышленность находилась под контролем еврейского капитала.

И, в то же время, против кого же, на самом деле, направлялась ненависть народа?

В это время я с ужасом убедился, что надвигаются события, которые неизбежно приведут к катастрофе, если мы не сумеем в последний момент их предотвратить.

В то время, когда всю нацию обкрадывали и душили евреи, подлинная ненависть масс направлялась в сторону «пруссаков».

Как и на фронте, здесь решительно ничего не предпринималось против ядовитой пропаганды. Как будто люди совершенно не догадывались, что крах Пруссии далеко ещё не означает подъёма Баварии! Как будто люди не понимали, что дело обстоит как раз наоборот, ? что падение Пруссии неизбежно повлечёт за собой и гибель Баварии!

Мне всё это причиняло невероятные страдания. Я ясно сознавал, что при помощи этого гениального трюка евреи только хотят отвлечь внимание от себя на других. Пока Бавария возмущалась Пруссией и наоборот, еврей, под носом у обеих, обделывал свои делишки. Пока из Баварии неслась ругань в сторону Пруссии, еврейский элемент организовывал революцию и затем нанёс одинаково решительный удар и Пруссии, и Баварии.

Мне было просто невыносимо наблюдать эту взаимную склоку между германцами, и я был рад отправиться на фронт. Вскоре же после моего приезда в Мюнхен я подал соответствующий рапорт о своём желании.

В начале марта 1917 г. я был уже опять в своём полку на фронте.

x x x

В конце 1917 г. настроение улучшилось, и можно было предполагать, что армии удалось справиться с прежним упадком настроения. После российской катастрофы вся армия опять выпрямилась. Она почерпнула из этой катастрофы новые надежды и вновь обрела присутствие духа. Армия опять начинала проникаться убеждением, что, несмотря ни на что, война кончится всё же победой Германии. Теперь в армии опять раздавались песни. Карканье пессимистов слышалось реже и реже. Армия вновь уверовала в будущность отечества.

Особенно чудотворное действие на настроение наших войск произвела итальянская катастрофа осенью 1917 г. В нашей тогдашней победе над итальянцами войска увидели доказательство того, что мы опять в состоянии прорвать не только российский фронт. В сердца миллионов наших солдат опять проникла вера в своё дело; люди вздохнули свободно и стали с надеждой ждать весенних боёв 1918 г. В рядах противника, напротив, наблюдался упадок настроения. Эта зима прошла несколько спокойнее обычного. Наступило затишье перед бурей.

Но вот, как раз в разгар последних приготовлений к решающим боям, когда на западный фронт тянулись бесконечные транспорты с военной амуницией, когда войска делали последние приготовления к наступлению, в Германии, впервые за всё время войны, разыгралось событие, неслыханное по своей подлости.

Нет, Германия не должна победить! В последнюю минуту, когда германские знамёна уже неслись навстречу победе, враги родины пустили в ход такое средство, которое должно было погубить ещё в зародыше весеннее наступление и, тем самым, вырвать победу из наших рук.

Враги родины организовали забастовку на предприятиях, работающих на войну.

Если эта забастовка удастся, германский фронт должен потерпеть крушение, и победа, на этот раз, не будет сопутствовать германским знамёнам. Наши войска останутся без обеспечения, и в течение нескольких недель наш фронт будет прорван. Этим будет сорвано наше наступление, Антанта будет спасена, и полным господином в Германии станет транснациональный капитал. Вот в чём заключалась истинная цель марксистского обмана народа.

Надломить наше национальное хозяйство и воздвигнуть господство транснационального капитала ? такова была их цель. И «благодаря» глупости и доверчивости одних, бесконечной трусости других, цель эта, увы, была достигнута.

Правда, забастовка на военных заводах не имела полного успеха в том смысле, что фронт не удалось взять измором. Эта забастовка быстро прекратилась, и войска не остались без обеспечения. В этом смысле план организаторов забастовки ? привести сразу все наши войска к гибели ? не удался. Но насколько ужаснее был тот моральный урон, который нанесла забастовка!

Во-первых: за кого же воевала наша армия, раз сама страна вовсе не хочет победы? Ради кого приносятся эти бесчисленные жертвы? Ради кого мы терпим все эти лишения на фронте? Солдату говорят, чтобы он до конца бился за победу, а в это же время страна бастует!

А во-вторых: какое же влияние оказала эта забастовка в рядах противника?

Зимой 1917/18 г. горизонт впервые омрачился тучами для союзников. Вот уже четыре года союзные державы общими усилиями вели упорную борьбу против германского богатыря, и всё ? безрезультатно. Но ведь в течение всех этих четырёх лет главные силы германского великана были заняты на востоке и на юге. На западе он держал только незначительные силы. И вот теперь тыл нашего богатыря оказался свободным. Моря крови были пролиты, прежде чем германцам удалось положить на обе лопатки хотя бы одного противника. Теперь войска, действовавшие раньше на российском фронте, будут переброшены на запад, и если врагу не удалось до сих пор прорвать нашу линию обороны, то теперь мы сами перейдём в наступление.

Противник бил тревогу и суетился по поводу того, что окончательная победа может достаться нам.

В Лондоне и Париже шли совещания за совещаниями. Даже пропаганда противника несколько зашла в тупик. Теперь уже не так легко было доказывать, что-де «победа Германии совершенно немыслима».

Такое же настроение было среди войск союзников. Наглая уверенность в победе исчезла. Господам руководителям Антанты становилось жутко. Переменилось отношение и к германскому солдату. До сих пор на нашего солдата смотрели только как на простака, безусловно обречённого на поражение. Теперь перед ними стоял германский солдат, уже разгромивший их российского союзника. До сих пор ситуация заставляла нас ограничиваться наступлением только на востоке. Теперь противникам казалось, что это была с нашей стороны гениальная тактика. В течение трёх лет германцы вели непрерывные наступления на российском фронте ? сначала без особого успеха. Все уже начинали смеяться по поводу мнимой бесцельности наших действий. Российский великан, казалось, обязательно должен победить уже благодаря его огромному численному превосходству. Германия же, казалось, обязательно изойдёт кровью в этих боях с россиянами. Вначале ход событий как будто подтверждал такой прогноз.

В сентябре 1914 г., после боёв при Танненберге, в Германию потянулись первые бесконечные потоки российских пленных. С тех пор поток этот уже не прекращался. Но толку от этого было мало. Вместо каждой разбитой армии россияне тотчас же выставляли новую армию. Гигантские ресурсы российского царя, казалось, были неисчерпаемы по части людей. Как долго могла выдержать Германия такое состязание? Не наступит ли такой день, когда Германия, несмотря на только что одержанную победу, останется уже без новых войск, в то время как российское командование снова и снова двинет на фронт новые армии? Что же будет тогда? По здравому рассуждению, Германия могла только отсрочить победу России, сама же окончательная победа России казалась неизбежной.

Теперь все эти надежды развеялись в прах. Один из главных союзников, принёсший самые большие жертвы на алтарь общей борьбы, был разбит вдребезги, и теперь лежал распростёртый на земле перед безжалостным противником. Страх и ужас вселились в сердца солдат Антанты, которые до этого момента слепо верили в победу союзников. Грядущей весны ожидали с тревогой. Если до сих пор им не удалось сломить германцев, которые держали на западном фронте только часть своих войск, то, как же можно рассчитывать на победу теперь, когда это страшное героическое государство может ныне собрать в один кулак все свои силы на западном фронте?

К тому же, на воображение действовали и события, происшедшие в горах южного Тироля. Весть о поражении войск генерала Кадорна достигла и полей Фландрии. Вера в победу испарялась и уступала место страху перед окончательным поражением.

Ночи стояли прохладные. Всюду на западном фронте войска Антанты слышали шум от подтягивающихся новых германских войск. Надвигался последний страшный суд. Напряжение в лагере противника достигло высшей точки. И вот, в этот самый момент, в Германии вдруг полыхнуло зарево, и пламя этого пожара достало все уголки фронта. В момент, когда германские дивизии делали самые последние приготовления к наступлению, в Германии вспыхнула всеобщая забастовка.

В первую минуту весь мир просто потерял дар речи. В следующую минуту неприятель вздохнул свободно, и неприятельская пропаганда с жадностью набросилась на этот кусок. Неожиданная помощь подоспела в последний момент. Одним ударом Антанта опять нашла средство вернуть уверенность своим солдатам. Теперь она опять могла заставить солдат поверить, что её победа возможна. Чувство тревоги перед приближающимся наступлением германцев вновь сменилось чувством твёрдой уверенности в победе Антанты. Теперь уже опять можно было с успехом доказывать солдатам Антанты, что окончательный исход предстоящей великой битвы зависит только и исключительно от их стойкости. Пусть теперь германцы одерживают, какие угодно, победы местного значения, ? их страна ждёт революцию, а вовсе не возвращение домой великих победоносных армий.

Английские, французские и американские газеты повели в этом смысле интенсивнейшую агитацию в тылу, и, в то же время, началась такая же умелая пропаганда на фронте.

«Германия стоит на пороге революции! Победа союзников не за горами!». Это было лучшее лекарство, чтобы опять поставить на ноги колеблющихся французских «Пуалю» и английских «Томми». Теперь опять громко заговорили пушки и пулемёты. Паническое бегство было приостановлено. Союзные войска вновь начали оказывать упорное сопротивление.

Таковы были результаты забастовки. Германская забастовка укрепила уверенность в победе в лагере противника и помогла ему побороть начавшийся паралич и отчаяние, возникшие на его позициях. Сотни и сотни тысяч германских солдат заплатили за эту забастовку своей жизнью. Авторы же и инициаторы этой гнусной подлости стали кандидатами на самые высшие государственные посты революционной Германии.

В самой Германии пока как будто удалось стереть первые следы забастовки на военных заводах. Так, по крайней мере, казалось извне. Но, во всяком случае, в стане противника забастовка произвела положительное впечатление. Если до этой забастовки в лагере противника господствовала полная безнадёжность, то теперь весть о забастовке в Германии опять подняла настроение в войсках Антанты. Англо-французские солдаты стали вновь драться с мужеством и отчаянием.

Теперь уже, по здравому смыслу, должно было казаться, что победа, безусловно, будет на стороне Антанты, если только западный фронт выдержит германские атаки ещё хоть несколько месяцев. Все парламенты стран Антанты сразу оценили создавшуюся ситуацию и ассигновали грандиозную сумму в фонд военной пропаганды. Они прекрасно знали, что это ? лучший способ усилить разложение в германском лагере.

x x x

Я имел счастье принять лично участие не только в первых двух наших наступлениях, но и в последнем наступлении германских войск.

Это были самые сильные впечатления в моей жизни. Самые сильные потому, что, как и в 1914 г., наши боевые действия в 1918 г. оставили свой оборонительный характер и приняли характер наступательный. Через все наши окопы, через все наши войска прошёл вздох облегчения. Теперь, наконец, после трёх тяжёлых лет выжидания на чужой земле в ужасающей обстановке, напоминающей ад, мы переходим в наступление, и пробил час расплаты. Вновь возликовали наши победоносные батальоны. Последние бессмертные лавры вокруг наших овеянных победами знамён! Ещё раз раздались прекрасные патриотические песни нашей родины. Подхваченные бесконечным потоком германских солдат, эти чудесные песни неслись к небу. В последний раз Творец небесный посылал свою милостивую улыбку своим неблагодарным детям.

x x x

Тяжёлая удушливая атмосфера господствовала на фронте в конце лета 1918 г. На родине шла тяжёлая внутренняя борьба. Из-за чего? На нашем фронте в батальонах и ротах об этом шли разные толки. Ясно, что война теперь проиграна, и только дураки могут ещё верить в конечную победу. Народ вовсе не заинтересован в том, чтобы и дальше вести войну; в этом заинтересованы теперь только монархия и капитал, ? вот какие вести приходили из дому и подвергались обсуждению на фронте.

Сначала фронт на всё это реагировал очень слабо. Какое дело было нам, солдатам, до всеобщего избирательного права? Разве за это мы боролись в течение четырёх долгих лет? Бандиты хотели обокрасть теперь уже павшего героя, отняв у него, задним числом, ту цель, за которую он воевал и за которую сошёл в могилу. Разве наши полки шли во Фландрии на смерть с лозунгом на устах «Да здравствует всеобщее тайное избирательное право!»? Нет, неправда, они шли на смерть с кличем «Германия превыше всего!». «Маленькая», но всё же весьма существенная разница! Те крикуны, которые теперь на фронте искали поддержки «всеобщего тайного избирательного права», раньше на фронте и носа не показывали. Эта партийно-политическая шваль до этого момента не была известна фронту. Только очень незначительная часть этих господ парламентариев «нюхала фронт» в то время, когда всякий сколько-нибудь уважающий себя германец, если он только мог стоять на ногах, был на фронте.

Вот почему на первых порах основная масса фронтовиков была почти совершенно невосприимчива к агитации господ Эбертов, Шейдеманов, Бартов, Либкнехтов и т. д., выставивших теперь абсолютно новые «цели» войны. На фронте не могли понять, какое право вообще имеют эти «герои тыла» опираться на войска для захвата власти в стране.

Моя личная позиция была ясна с самого начала: я всей душой ненавидел всю эту банду жалких обманщиков народа, всю шайку партийной сволочи. Мне давно уже было ясно, что для всех этих негодяев важно не благо народа, а интерес собственного кармана. Я видел, что они готовы теперь принести в жертву весь народ и не остановятся перед тем, чтобы погубить Германию. В моих глазах они заслуживали только верёвки на шею. Идти навстречу их пожеланиям означало выдать с головой трудящуюся массу в руки карманных воришек. Осуществление их желаний означало гибель народа.

Такое же настроение было у большинства фронтовиков в первый момент. Однако в последнее время мы были вынуждены констатировать, что приходящие из тылов пополнения становятся всё хуже и хуже настолько, что эти пополнения уже не усиливали старое ядро, а скорее ослабляли его боеспособность. Особенно плoхи были пополнения молодых возрастов. Зачастую нельзя было поверить своим собственным глазам, что это ? сыны того же самого народа, который и в 1914 г. посылал свою молодёжь на поля Ипра.

С августа и сентября разложение стало прогрессировать особенно быстро, несмотря на то, что наступательные действия противника были далеко не так сильны, как в предшествовавшие месяцы. Битвы на Сомме и во Фландрии были куда ужаснее по их жестокости.

В конце сентября моя дивизия в третий раз стояла у тех самых позиций, которые мы штурмовали в самом начале войны, будучи ещё совсем необстрелянным полком добровольцев.

Какое тяжёлое воспоминание.

В октябре и ноябре 1914 г. мы получили здесь первое боевое крещение. С горячей любовью в сердцах, с песнями на устах шёл наш необстрелянный полк в первый бой, как на танец. Драгоценнейшая кровь лилась рекой, но зато все мы были тогда совершенно уверены, что мы отдаём нашу жизнь за свободу и независимость родины.

В июле 1917 г. мы второй раз прошли по этой, ставшей для нас священной, земле. Ведь в каждом из нас жила ещё священная память о лучших наших друзьях и товарищах, павших здесь совсем ещё молодыми, и шедших в бой за дорогую родину с улыбкой на устах.

Глубоко взволнованные стояли мы, «старики», теперь у братской могилы, где все мы когда-то клялись «остаться верными воинскому долгу и отечеству до самой смерти». Три года назад наш полк, наступая, штурмовал эти позиции. Теперь нам приходилось их защищать, отступая.

Целых три недели вели англичане артиллерийскую подготовку к своему наступлению во Фландрии. Перед нами как будто ожили образы погибших наших товарищей. Наш полк жил в ужасной обстановке. В грязных окопах, а зачастую и под открытым небом мы прятались в воронки, вырытые снарядами, в простых лощинках, ничем не прикрытых от огня противника, и, тем не менее, мы не уступали ни пяди, хотя ряды наши всё таяли и таяли. 31 июля 1917 г., наконец, началось английское наступление.

В первые дни августа нас сменила другая часть.

От нашего полка осталось только несколько рот. Медленно брели мы по грязной дороге в тыл, больше похожие на привидения, чем на людей. В результате своего наступления англичане отвоевали только несколько сот метров земли, сплошь изрытой воронками. Ничего больше. И за это англичане заплатили дорогой ценой.

Теперь, осенью 1918 г., мы вновь, уже в третий раз, стояли на той же территории, которую некогда взяли штурмом. Маленькое местечко Камин, где мы когда-то отдыхали от боёв, теперь стало ареной самых ожесточённых боёв. Мы дрались на той же территории, но сами-то мы за это время уже стали совсем другими людьми. Теперь и в армии изо всех сил занимались «политикой». Ядовитая волна докатилась из тылов и сюда. Пополнения молодых возрастов оказались совершенно непригодными, ? всё это шло оттуда, из дому.

В ночь с 13 на 14 октября англичане начали обстреливать южный участок ипрского фронта газовыми снарядами. Они пустили в ход газ «жёлтый крест», действие которого мы ещё ни разу до сих пор не испытывали на своей шкуре. Ещё той же ночью мне пришлось отведать этого газа. Вечером 13 октября мы находились на холме к югу от Вервика, и там, в течение нескольких часов, подверглись непрерывному обстрелу газовыми снарядами. С небольшими перерывами, обстрел продолжался всю ночь. Около полуночи часть товарищей выбыла из строя, некоторые из них ? навсегда. Под утро я тоже стал чувствовать боль в глазах, усиливавшуюся с каждой минутой. Около 7 часов утра, спотыкаясь и падая, я кое-как побрёл в медпункт. Глаза мои горели от боли. Уходя, я не забыл отметиться у начальства ? в последний раз во время этой войны.

Через несколько часов мои глаза превратились в горящие угли.

Затем я перестал видеть.

Меня отправили в госпиталь в местечко Пазевальк (Померания). Здесь пришлось мне пережить революцию!…

x x x

В воздухе давно уже носилось что-то неопределённое, но очень противное. Кругом говорили о том, что в ближайшие недели что-то «начнётся»; я только не мог себе представить, что же именно под этим последним понимают. Мне больше всего казалось, что речь идёт о забастовке, вроде той, какая была весной. В это время стали приходить дурные вести о флоте. Говорили, что там началось большое брожение. Мне, однако, думалось, что и в данном случае мы имеем дело с продуктом фантазии небольшой кучки, что широкие массы моряков ничего общего с этим не имеют. В госпитале шло много разговоров о том, что война всё же, надо надеяться, скоро кончится. Однако никто не надеялся на то, что война закончится «сию минуту». Читать газеты я был не в состоянии.

В ноябре всеобщее напряжение усилилось.

И вот, в один из ноябрьских дней внезапно разразилось несчастье. На грузовиках приехали матросы и стали призывать к революции. Их «вождями» в борьбе за «свободу, красоту и достоинство» нашего народа выступало несколько еврейских парней. Конечно, ни один из них не был на фронте.

Моё здоровье за последнее время стало несколько улучшаться. Нестерпимая боль в глазах несколько уменьшилась. Постепенно я начал чуть-чуть видеть и мог уже различать окружающее меня. Врачи обнадёживали, что зрение вернётся ко мне в такой мере, что, впоследствии, я, всё-таки, смогу найти себе ту или иную работу. О том, чтобы я опять смог когда-нибудь рисовать, конечно, не могло быть и речи. Как бы то ни было, я был на пути к выздоровлению. В этот момент и разразились все эти ужасающие события.

Сначала я ещё питал надежду, что совершающаяся измена отечеству не распространится на всю страну, а останется только местным явлением. В этом духе я утешал ближайших своих коллег. Эту мою надежду особенно склонны были разделять те из баварцев, которые в это время находились вместе со мной в лазарете. Их настроение тоже было далеко «не революционное». Я не мог себе представить, чтобы это безумие могло найти распространение в Мюнхене. Я был уверен, что в Баварии чувство преданности к уважаемой династии Вительсбахов, всё-таки, окажется сильнее, нежели злая воля отдельных еврейчиков. Словом, я был уверен в том, что дело ограничится только путчем на флоте и что этот путч будет подавлен в течение нескольких дней.

Но вот прошло ещё несколько дней, и мне с ужасом в душе пришлось уже констатировать другое. Слухи становились всё более тягостными. То, что я считал только местным событием, на деле оказалось революцией, охватившей всю страну. Прибавьте к этому ещё позорные вести, пришедшие с фронта. Фронт намеревался капитулировать. Да можно ли было вообще представить себе хоть что-нибудь даже только отдалённо похожее на этот ужас!!

10 ноября нас посетил пастырь лазарета и устроил с нами небольшую беседу. Теперь мы узнали всё.

Я тоже присутствовал при этой беседе, хотя находился в страшно возбуждённом состоянии. Почтенный старик весь дрожал, когда он говорил нам, что дом Гогенцоллернов должен был сложить с себя корону, что отечество наше стало «республикой» и что теперь нам остаётся только молить Всевышнего, чтобы он ниспослал благословение на все эти перемены, и чтобы он на будущие времена не оставил наш народ. В конце речи он счёл своей обязанностью ? по-видимому, это была его внутренняя потребность, которую он не в силах был превозмочь ? сказать хоть несколько слов о заслугах императорского дома в Пруссии, Померании ? да и во всей Германии. Тут он не смог удержаться и тихо заплакал. В маленькой аудитории воцарилась глубокая тишина. Все были страшно огорчены и тронуты. Плакали, думается мне, все до единого человека. Оправившись, почтенный пастырь продолжал. Теперь он должен нам сообщить, что войну мы вынуждены прекратить, что мы потерпели окончательное поражение, что отечество наше вынуждено сдаться на милость победителей, что результат перемирия целиком будет зависеть от великодушия наших бывших противников, что мир не может быть никаким иным, как очень тяжёлым, и что, стало быть, и после заключения мира дорогому отечеству придётся пройти через ряд самых тяжких испытаний. Тут я не выдержал. Я не мог оставаться в зале собрания больше ни одной минуты. В глазах опять потемнело, и я только ощупью смог пробраться в спальню и бросился на постель. Голова горела в огне. Я зарылся с головою в подушки и одеяла.

Со дня смерти своей матери я не плакал до сих пор ни разу. В дни моей юности, когда судьба была ко мне особо немилостива, это только закаляло меня. В течение долгих лет войны на моих глазах гибло немало близких товарищей и друзей, но я никогда не проронил ни одной слезы. Это показалось бы мне святотатством. Ведь эти мои дорогие друзья погибали за Германию. Когда в самые последние дни моего пребывания на фронте я пережил особенно горькие минуты, стойкость не покидала меня. Когда газом выело мои глаза, и сначала можно было подумать, что я ослеп навеки, я на одно мгновение пал духом. Но в это время некий возмущённый голос прогремел в мои уши: несчастный трус, ты, кажется, собираешься плакать, разве ты не знаешь, что судьба сотен и сотен тысяч германских солдат была ещё хуже твоей! Это был голос моей совести. Я подчинился неизбежному и с тупой покорностью нёс свою судьбу. Но теперь я больше не мог, я ? заплакал. Теперь всякое личное горе отступило на задний план перед великим горем нашего отечества.

Итак, всё было напрасно. Напрасны были все жертвы и все лишения. Напрасно терпели мы голод и жажду в течение бесконечно долгих месяцев. Напрасно мы лежали, ощущая замирание сердца, ночами в окопах, под огнём противника, выполняя свой тяжкий воинский долг. Напрасна была гибель двух миллионов наших братьев на фронте. Не разверзнутся ли теперь братские могилы, где похоронены те, кто шёл на верную смерть с убеждением, что отдаёт свою жизнь за дело родной страны? Не восстанут ли от вечного сна мертвецы, чтобы грозно призвать к ответу родину, которая теперь так горько над ними посмеялась? За это ли умирали массами германские солдаты в августе и сентябре 1914 г., за это ли пошли вслед за ними в огонь полки германских добровольцев осенью того же года, за это ли легли 17-летние юноши на полях Фландрии, за это ли страдали германские матери, когда они отрывали от сердца своих дорогих сыновей и посылали их на фронт, откуда они уже не вернулись! Для того ли приносились все эти неисчислимые жертвы, чтобы теперь кучка жалких преступников могла посягнуть на судьбу нашей страны?

Итак, ради этого наш германский солдат терпел зной и холод, голод и жажду, усталость и муку, ради этого не спал ночами и совершал бесконечные переходы по участкам фронта. Итак, ради этого наши солдаты неделями лежали под адским огнём противника, вдыхали ядовитый газ, боролись и не сдавались, не отступали ни на шаг, памятуя, что они обязались отдать свою жизнь, чтобы оградить родину от вторжения неприятеля. Ведь и эти безымянные герои, бесспорно, заслужили надгробный памятник, на котором было бы написано:

«Странник, идущий в Германию, когда ты придёшь туда, скажи нашей родине, что здесь погребены те, кто сохранил верность отечеству и преданность святому долгу».

Ну, а наше отечество, ? чем ответило оно? Но ведь и это ещё не всё. Ведь мы теряли также всё то хорошее, что было в прежней Германии.

Разве нет у нас долга по отношению к нашей собственной истории?

Достойны ли мы теперь даже только того, чтобы вспоминать о славе прошедших времён?

Как осмелимся мы смотреть в глаза будущему?

Жалкие презренные преступники!

Чем больше в эти тяжкие часы я обдумывал всё совершившееся, тем больше бросалась мне в лицо краска стыда, тем глубже было охватывавшее всё моё существо возмущение. Что значит мучительная боль в глазах в сравнении с этим?!

За этим последовали ужасные дни и ёще более тяжёлые ночи. Мне стало ясно, что всё потеряно. Возлагать, какие бы то ни было, надежды на милость победителя могли только круглые дураки или преступники и лжецы. В течение всех этих ночей меня охватывала всё большая ненависть к виновникам случившегося.

Спустя несколько дней, мне стала ясна моя собственная судьба. Теперь я только горько смеялся, вспоминая, как ещё недавно я был озабочен своим собственным будущим. Да разве не смешно было теперь и думать о том, что я буду строить красивые здания на этой обесчещенной земле. В конце концов, я понял, что свершилось именно то, чего я так давно боялся, и поверить чему мешало только противоречивое чувство.

Император Вильгельм II ? первый из германских государей, который протянул руку примирения вождям марксизма, не подозревая, что у негодяев не может быть чести. Уже держа руку императора в своей руке, они другой рукой нащупывали кинжал.

Никакое примирение с евреями невозможно. С ними возможен только один язык: либо ? либо!

Моё решение созрело. Я пришёл к окончательному выводу, что должен заняться политикой.

Уже к концу ноября 1918 г. я вернулся в Мюнхен. По приезду я вновь отправился в помещение запасного батальона моего полка. Батальон находился уже в руках «солдатских советов». Обстановка показалась мне настолько противной, что я тотчас же решил, если только возможно, уйти отсюда. С одним из самых близких мне по фронту товарищей ? его звали Эрнст Шмидт ? мы отправились в Траунштайн, где и оставались до тех пор, пока солдаты не были распущены по домам.

В марте 1919 г. мы опять вернулись в Мюнхен.

Положение стало неуправляемым. Обстановка с неизбежностью вела к дальнейшему продолжению революции. Смерть Айснера только ускорила ход событий и привела к советской диктатуре, т. е., лучше сказать, к временной диктатуре евреев, чего зачинщики революции добивались во всей Германии как своей конечной цели.

В это время в моей голове проносился один план за другим. Целыми днями я думал тяжёлую думу о том, что же вообще теперь можно было предпринять. И каждый раз я приходил к трезвому выводу, что пока я ? человек без имени, у меня нет даже самых элементарных предпосылок для какого-нибудь целесообразного действия. О том, почему я и в эту пору не мог решиться примкнуть ни к одной из существовавших партий, я скажу ниже.

В ходе новой ? советской ? революции я впервые выступил с речью, которая вызвала недовольство Центрального совета. 27 апреля 1919 г. рано утром меня попытались арестовать. Трёх молодцов, которые пришли за мной, я встретил с карабином в руках. Но у них не хватило духу и молодчики повернули оглобли.

Спустя несколько дней после освобождения Мюнхена, меня командировали в следственную комиссию второго пехотного полка, которая должна была разобрать дела, связанные с советским восстанием.

Это было моё первое выступление на арене чисто политической деятельности.

Через несколько недель я получил приказ принять участие в «курсах», которые должны были читаться для солдат нашего подразделения. Курсы эти имели целью дать солдатам правильное представление о теперешнем состоянии нашего государства. Для меня участие в курсах было ценно тем, что я получил возможность разыскать там некоторое количество товарищей, настроенных так же как я, и вместе с ними основательно обсудить создавшееся положение. Все мы были тогда более или менее твёрдо убеждены в том, что партии ноябрьских преступников (центр и социал-демократия) ни в коем случае не спасут Германию от надвигающейся катастрофы. Но, вместе с тем, нам было ясно и то, что так называемые «буржуазно-национальные» партии, даже при самом большом желании, не в состоянии будут поправить то, что произошло. Этим последним партиям не хватало целого ряда предпосылок, без которых такая задача была им не по плечу. Последовавшие события вполне подтвердили наши тогдашние предположения.

Ввиду всего этого, мы начали в нашем небольшом кругу обдумывать вопрос об образовании новой партии. Основные мысли, с которыми мы тогда носились, были те самые, какие впоследствии легли в основу программы «Германской национал-социалистической рабочей партии». Само название новой партии должно было обеспечить нам с самого начала возможность ближе связаться с широкой массой. Вне этого вся работа казалась нам излишней и бесцельной. Так набрели мы на мысль назвать свою партию «Социально-революционной партией». Социальные воззрения нашей новой партии действительно означали целую революцию.

Более глубокие мотивы, приведшие меня к этому решению, заключались в следующем.

Я и раньше много занимался экономическими проблемами. Но эти прежние мои занятия всегда более или менее оставались в рамках изучения социальных вопросов как таковых. Позднее эти рамки расширились изучением вопросов германской внешней политики. Эта последняя в значительной мере была результатом неправильной оценки хозяйственных факторов и непонимания действительных основ, необходимых для постановки на должную высоту дела пропитания германского народа.

Прежние мои взгляды исходили из того предположения, будто капитал всегда является только продуктом труда, и будто капитал, как и труд, одинаково зависят от тех факторов, которые определяют человеческую деятельность в том или ином направлении. Я полагал тогда, будто государственное значение капитала в том и состоит, что он целиком зависит от могущества, величия, свободы самого государства. Отсюда я сделал тогда тот вывод, что, благодаря этой взаимозависимости, капитал неизбежно должен содействовать процветанию государства, так как это соответствует его собственному естественному стремлению к приросту. Я полагал, таким образом, будто собственные интересы капитала побуждают его помогать делу свободы и независимости государства, другими словами ? бороться за свободу, могущество и силу государства. Отсюда, казалось мне, задача государства по отношению к капиталу довольно проста и ясна: государство должно позаботиться только о том, чтобы капитал оставался слугой государства и не возомнил себя его господином. Из такой оценки для меня вытекало два постулата: на одной стороне ? сохранение жизнеспособного государственного независимого хозяйства, на другой стороне ? достаточное обеспечение прав трудящихся.

Раньше я ещё не умел различать между чистым капиталом, как конечным продуктом творческого труда, и тем капиталом, источником которого является исключительно биржевая спекуляция. Мне не хватало необходимого толчка, чтобы уяснить себе до конца эту разницу. И вот, именно этот толчок дал мне один из лекторов на упомянутых курсах. Я говорю о Готфриде Федере.

Впервые в своей жизни я услышал из уст последнего принципиальную критику государственного биржевого и ссудного капитала.

Сразу же после первой лекции Федера мой мозг пронзила мысль, что теперь я окончательно обрёл все необходимые предпосылки для создания новой партии.

x x x

Заслуга Федера в моих глазах заключалась в том, что он жёстко и последовательно до конца разоблачил спекулятивный характер биржевого и ссудного капитала и пригвоздил к столбу его ростовщическую сущность. Его лекции, в их принципиальной части, были настолько правильны, что ни один из критиков не оспаривал теоретической верности выводов лектора. Люди только задавали себе вопрос: насколько возможно практическое проведение идей Федера в жизнь? Но даже и то, что в глазах других являлось слабой стороной федеровских лекций, в моих глазах составляло их сильную сторону.

x x x

Задача вождя, творящего новую программу, заключается не в том, чтобы со всех сторон взвесить степень выполнимости этой программы в каждый текущий момент, а в том, чтобы с возможно большей ясностью показать самую её суть. Это значит, что такой деятель должен больше думать о самой цели, нежели о пути (средствах) к этой цели.

Задача же воплощения этой цели в жизнь является задачей политика. Первый в своём мышлении руководится преимущественно идеями вечных истин; второй в своём действии руководится преимущественно соображениями практической действительности.

Тут речь идёт о принципиальной правильности самой идеи, а не о бoльших или меньших трудностях её проведения в жизнь. Если творец программы заменит искания абсолютной истины поисками так называемой «целесообразности» и соображениями «выполнимости», его деятельность сразу перестанет быть путеводной звездой для ищущего новых путей человечества. Работа его станет тогда серенькой и повседневной. Задача вождя, творящего программу нового великого движения, заключается в том, чтобы ярко обрисовать его цель. Задача же воплощения этой цели в жизнь является задачей политика. Итак, первый в своём мышлении руководится преимущественно идеями вечных истин; второй в своём действии руководится преимущественно соображениями практической действительности. Величие первого лежит в плоскости абсолютной верности своей абстрактной идее; величие второго ? в плоскости верных оценок объективных факторов и правильного использования обстановки; путеводной звездой для второго является та цель, которую показывает первый. Экзаменом для политика является успех его планов и практических шагов; другими словами ? степень превращения в действительность его проектов и предположений. Другое дело ? работа деятеля, творящего новую программу. Полное воплощение в жизнь его программы до конца никогда не удаётся, ибо человеческий гений может установить вечные истины, кристально ясные цели и, в то же время, не увидеть их окончательного торжества просто потому, что окружающий человеческий мир оказывается недостаточно восприимчивым к этим великим идеям и, во всяком случае, не сразу претворяет их в жизнь. В нашей жизни бывает так, что чем правильнее и величавее данная идея, тем менее возможным становится её полное воплощение в жизнь, поскольку её реализация зависит от людей. Вот почему экзаменом для творца новой программы является не степень воплощения его целей в жизнь, а степень правильности самой идеи, степень того влияния, которое она впоследствии окажет на всё развитие человечества. Если бы это было не так, тогда мы не могли бы причислить к великим людям нашей Земли ни одного из основателей религиозных вероучений, ибо ведь известно, что их этические идеалы никогда не находят себе сколько-нибудь полного воплощения в жизни. Даже религия любви на практике добилась только крайне частичного воплощения в жизнь по сравнению с тем, чего хотел её Творец. И, тем не менее, она имеет великое историческое значение, поскольку дала толчок всему культурному и нравственному развитию человечества в определённом направлении.

Громадное различие между задачами творца программы и практического политика является причиной того, что мы почти никогда не видим сочетания качеств того и другого в одном лице. Ни малейших намёков на такое сочетание мы никогда не обнаружим особенно у тех «преуспевающих» политиков миниатюрного формата, деятельность которых, по большей части, исчерпывается «искусством достигать возможного» (этой формулой, по нашему мнению, чересчур скромной, Бисмарк, как известно, определил сущность политики вообще). Чем более этакий «политик» свободен, от каких бы то ни было крупных идей, тем легче и, во всяком случае, быстрее придут его «успехи».

Процесс достижения в жизни тех целей, которые имеют великое значение дня будущих времён, не обещает близкой награды великим людям, возвещающим эти цели. Широкие народные массы редко понимают сразу эти цели. Для масс будничные вопросы, связанные с пивом и молоком, более понятны и кажутся более важными, нежели дальновидные планы будущего, которые могут осуществиться лишь с течением времени, и пользу от которых почувствуют только будущие поколения.

Вот почему, чтобы не потерять симпатий сегодняшнего дня, рядовой «политик», из самолюбия, приходящимся родным братом глупости, будет держаться подальше от всяких великих планов будущего. Все успехи и всё значение этаких политиков принадлежат исключительно сегодняшнему дню. Для будущих поколений они просто не существуют. Люди с узкими лбами мало беспокоятся по этому поводу; им достаточно сегодняшнего дня.

Совсем другое ? люди, выступающие творцами новой программы. Их значение почти всегда ? в будущем. Этих теоретиков потому зачастую и называют «людьми не от мира сего». Если о политиках говорят, что их искусством является искусство достигать возможного, то о творцах новых программ можно сказать, что «боги» покровительствуют им как раз в тех случаях, когда они требуют именно невозможного. Такой теоретик должен будет примириться с тем, что современность откажет ему в признании. Зато, если его идеи действительно бессмертны, он пожнёт великую славу у будущих поколений.

Один раз в течение длительного исторического периода может случиться и так, что качества творца новой программы и качества крупного политика сочетаются в одном и том же лице. Но чем теснее сочетаются в этом лице оба качества, тем значительнее препятствия встретит данное лицо на своём пути, поскольку оно будет выступать на политической арене. Такой политик работает не для того, чтобы удовлетворить меру понимания любого среднего мещанина, ? такой деятель работает для воплощения в жизнь тех целей, которые пока понятны ещё только немногим. Вот почему жизнь такого крупного политика протекает в обстановке горячей любви со стороны одних и горячей ненависти со стороны других. Протесты со стороны людей сегодняшнего дня, не понимающих великого значения деятельности этого человека, сливаются с признанием других, т. е. тех, кто уже понимает, что этот деятель работает и для будущих поколений.

Чем большее значение имеет для будущего деятельность данного человека, тем меньше понимают её современники, тем труднее борьба и тем реже успех. Лишь очень немногим деятелям, всего какой-нибудь раз в течение многих столетий, улыбнётся счастье и они, на склоне своих дней, быть может, увидят первые проблески своей будущей бессмертной славы. В этих случаях перед нами ? марафонский бег истории. По большей же части лавровые венки возлагаются только на головы мёртвых героев.

К числу героев приходится отнести и тех великих борцов на этом свете, кто, будучи не признан современниками, тем не менее, борется до конца за свои идеи и идеалы. Придёт пора, и именно эти люди станут самыми дорогими людьми для своего народа. Придёт пора, и каждый сын народа будет испытывать потребность хотя бы задним числом загладить те грехи, которые, в своё время, были совершены по отношению к героическим личностям. Тогда наступит время, когда человечество, полное благодарности и преклонения перед памятью своих героев, станет изучать великую работу этих деятелей день за днём, и образ этих великих людей будет светить всем страждущим, всем падающим духом.

Говоря это, я имею в виду, конечно, не только великих государственных деятелей, но и всех вообще великих реформаторов. Рядом с Фридрихом Великим тут приходится поставить и Мартина Лютера, и Рихарда Вагнера.

После первой же лекции Готфрида Федера «О необходимости сломить процентное рабство» я сразу же понял, что на стороне Федера ? правдивая теория, и что эта теория имеет бесконечно великое значение для всего будущего нашего народа.

Строгое разделение, какое Федер проводил между биржевым капиталом и государственным хозяйством, давало возможность начать борьбу против интернационализации германского хозяйства, не борясь одновременно против капитала вообще, как фактора, необходимого для сохранения независимого народного хозяйства. Я теперь уже очень хорошо понимал новую создавшуюся обстановку чтобы видеть, что на повестке дня стоит уже не борьба против враждебных государств, а борьба против транснационального капитала. В лекциях Федера я сразу ухватил великий лозунг борьбы на целую эпоху.

Дальнейшие события опять показали, насколько правильным было тогдашнее наше ощущение. Теперь уже наши «мудрые» буржуазные политики перестали нас высмеивать; теперь уже и эти политики, поскольку они не являются сознательными лжецами, вынуждены сами признать, что транснациональный биржевой капитал не только был главным виновником войны, но и теперь, после окончания войны, делает всё возможное, чтобы превратить в ад мирную жизнь.

С тех пор борьба против транснационального финансового капитала и ссудного процента успела уже стать важнейшим программным пунктом борьбы всей германской нации за её экономическую независимость и свободу.

Что же касается возражений со стороны так называемых практиков, то на них я должен ответить следующее.

Все опасения, будто борьба против «процентного рабства» приведёт к каким-то ужасным экономическим последствиям, совершенно напрасны. Это ясно уже из одного того, что прежние экономические рецепты, предлагавшиеся нашему народу, решительно ни к чему хорошему не привели. Заключения некоторых нынешних экспертов в вопросах нашего национального самоутверждения сильно напоминают нам мнение некоторых экспертов в давно забытые времена. Например, экспертизу баварской медицинской коллегии по вопросу о введении железных дорог. Как известно, ни одно из страшных опасений, высказанных тогда этой высокопросвещённой корпорацией, ни капельки не оправдалось. Люди стали преспокойно путешествовать на новых «паровых конях», не боясь головокружения; зрители, наблюдавшие ход поезда, также оставались невредимы; не пришлось построить, как предлагали господа эксперты, деревянных загородок, дабы не видно было поезда; деревянные загородки остались только в мозгах некоторых из этих так называемых «экспертов». Следующие поколения давно уже позабыли обо всех этих грозных предсказаниях. Так будет и с предсказаниями некоторых современных мудрецов.

Далее необходимо заметить ещё следующее: каждая, даже самая лучшая идея может стать опасной, если она возомнит себя самоцелью, в то время как она, в действительности, является только средством к цели. За себя же и за всех подлинных национал-социалистов я скажу: для нас существует только одна доктрина ? народ и отечество.

Мы ведём борьбу за обеспечение бытия и за распространение нашей расы и нашего народа. Мы ведём борьбу за обеспечение пропитанием наших детей, за чистоту нашей крови, за свободу и независимость нашего отечества. Мы ведём борьбу за то, чтобы наш народ действительно мог выполнить ту историческую миссию, которая возложена на него Творцом Вселенной.

Каждая наша мысль и каждая наша идея, вся наша наука и всё наше знание ? всё должно служить только этой цели. Только с этой единственной точки зрения мы должны проверять целесообразность того или другого средства. В этом случае никакая теория не сможет закостенеть, ибо в наших руках всё будет служить только жизни…

Теория, развитая Готфридом Федером, побудила меня основательнее заняться этими проблемами, которые до сих пор были мне мало знакомы.

Я начал вновь усердно учиться, и теперь ещё больше понял действительный смысл того, чего добивался в течение всей своей жизни еврей Карл Маркс. Только теперь я по-настоящему понял смысл его «Капитала». Только теперь я постиг до конца смысл той борьбы, какую ведёт социал-демократия против нашего национального хозяйства. Теперь мне до конца стало ясно, что эта борьба ставит себе единственной целью ? подготовить почву для абсолютной диктатуры транснационального финансового капитала.

x x x

Но лекции Федера имели для меня очень важные последствия ещё и в другом отношении.

В один прекрасный день я попросил слова. Дело в том, что один из участников курсов вздумал выступить с длинной речью в защиту еврейства. Это и вызвало возражение с моей стороны. Громадное большинство сокурсников встало на мою точку зрения. В результате я, через несколько дней, получил назначение на пост так называемого «офицера по просвещению» в одном из тогдашних мюнхенских полков.

Дисциплина в полках в то время была ещё очень слаба. Наследие «солдатских советов» всё ещё давало о себе знать. Во времена Курта Айснера была установлена так называемая «добровольная» дисциплина. И вот теперь приходилось осторожно и медленно кончать с этим подлым наследием и восстанавливать настоящую воинскую дисциплину. Кроме того, задача заключалась в том, чтобы научить новые войска думать и чувствовать в истинно патриотическом духе. Этими двумя задачами мне и пришлось заняться на новом посту.

С величайшим усердием и любовью принялся я за дело. Теперь я имел, наконец, возможность выступать перед значительной аудиторией. Раньше я только инстинктивно догадывался об этом, теперь же я имел случай убедиться на деле: из меня вышел оратор. Голос мой тоже поправился настолько, что, по крайней мере, в сравнительно небольших залах меня было хорошо слышно.

Я был теперь по-настоящему счастлив. Теперь исполнилась моя мечта, ? я мог делать полезное дело; и где же? ? в армии!

Могу также сказать, что я имел успех. Мне, безусловно, удалось вернуть моему народу и моей родине сотни и тысячи моих слушателей. Я пропитал свой полк национальным духом, и именно этим путём мы восстановили воинскую дисциплину.

Здесь мне снова удалось найти большое количество товарищей, настроенных так же, как я. Впоследствии из этих людей вышли вернейшие солдаты нашей партии.

В один прекрасный день я получил от своего начальства поручение хорошенько разузнать, что именно представляет собой образовавшаяся на днях какая-то Германская рабочая партия. Мне передавали, что партия эта созывает на днях своё собрание, и что на нём выступит всё тот же Готфрид Федер. На это собрание я и должен был пойти, чтобы потом сделать доклад своему начальству.

Что армия в те времена проявляла очень горячий интерес ко всему тому, что происходит в политических партиях, было более чем понятно. Ведь революция дала солдатам право участвовать в делах политических партий, и этим правом теперь пользовались как раз менее искушённые солдаты. Спустя некоторое время, Партия центра и Социал-демократия (марксисты), к своему собственному огорчению, убедились в том, что солдаты отворачиваются от революционных партий и отдают свои симпатии национальному движению и делу возрождения родины. Тогда эти господа сочли себя вынужденными отнять назад избирательное право у солдат и запретить им участие в политической жизни.

Если бы Партия центра и марксисты не прибегли к этой мере, то уже через короткое время «ноябрьский строй» больше бы не существовал, и, тем самым, был бы положен конец и всему нашему национальному позору. Вот почему не было ничего удивительного в том, что господа ноябрьские преступники поспешили отнять у солдат так называемое «избирательное право» ? так называли во время революции равноправие, предоставленное тогда солдатам. В описываемое мною время жизнь армии развивалась в самую лучшую сторону. Армия горела желанием освободить народ от ига кровопийц и лакеев Антанты. Партии центра и социал-демократии приходилось торопиться с лишением солдат избирательных прав. Это было, повторяю, с их точки зрения, вполне понятно. Но уже совершенно непонятно было то, что и так называемые «национальные» партии, в свою очередь, с энтузиазмом поддержали эту меру, осуществлённую ноябрьскими преступниками. Национальным партиям было и невдомёк, что этим самым они помогают парализовать то лучшее орудие национального подъёма, которое было тогда в нашем распоряжении. Такое поведение этих так называемых «национальных партий» ещё и ещё раз показало, какими жалкими доктринёрами были те «невиннейшие младенцы», которые стояли во главе этих партий. Эти разъедаемые старческой болезнью слои буржуазии всерьёз полагали, что если отнять избирательное право у солдат, то наша армия вновь превратится в оплот родины и станет играть ту роль, какую она играла до войны. Они совершенно не поняли, что Партия центра и социал-демократия преследуют только одну задачу ? вырвать у армии ставший опасным зуб, т. е. помешать армии, в дальнейшем, служить делу национального подъёма. Ноябрьские преступники прекрасно отдавали себе отчёт в том, что, если эта операция им удастся, то армия, тем самым, будет превращена в простую полицию и перестанет быть настоящим войском, способным вести подлинную борьбу против неприятеля. Будущее, увы, вполне подтвердило этот прогноз.

Как могли наши так называемые «национальные» политики хоть на одну минуту подумать, что здоровое развитие армии возможно как-то иначе, чем на национальных началах. Это очень похоже на этих господ. Люди, которые во время войны были парламентариями, т. е. попросту болтунами, конечно, не в состоянии были понять, что означает для армии великая традиция прошлого, что означают для неё воспоминания о тех временах, когда германский солдат был первым солдатом в мире.

Итак, мне пришлось пойти на собрание Германской рабочей партии, о которой я ещё совершенно ничего не знал.

Вечером я отправился в помещение мюнхенской пивной «Штернэкке», приобретшей, впоследствии, историческое значение. В комнате, которую мы, впоследствии, в шутку назвали «мертвецкой», я нашёл 20 - 25 человек. Все они явно принадлежали к «низшим» слоям населения.

Содержание доклада Федера было мне уже известно по его лекциям на наших курсах. Поэтому я больше разглядывал аудиторию и знакомился с обстановкой.

Впечатление было неопределённое. Самое обыкновенное собраньице, как и многие собрания в этот период. Ведь мы как раз переживали тогда то время, когда почти каждый чувствовал в себе призвание образовать какую-нибудь новую партию. Людей, недовольных старыми партиями и потерявших доверие к ним, было больше чем достаточно. Новые общества плодились как грибы и столь же быстро исчезали с лица земли, почти никем не замеченные. Основатели этих обществ, по большей части, не имели никакого представления о том, что это, собственно говоря, значит ? вырастить новую партию или, тем более, создать новое движение. Большей частью эти мыльные пузыри, как я уже говорил, лопались самым смешным образом, обнаруживая только полное политическое ничтожество их творцов.

Просидев часа два на описываемом заседании, я начал приходить к выводу, что и Германская рабочая партия принадлежит к этому же разряду «партий». Я был очень рад, когда Федер закончил. С меня было довольно, и я уже собирался уходить, как вдруг было объявлено, что теперь начнётся свободная дискуссия. Я решил послушать. Но и дискуссия показалась мне совершенно пустой. Однако внезапно взял слово некий «профессор», который в своей речи стал критиковать аргументацию Федера. После возражений со стороны Федера (надо сказать, очень убедительных) профессор неожиданно заявил, что он готов стать «на почву фактов», но, тем не менее, советует молодой партии самым настоятельным образом, чтобы она прибавила в свою программу один важный пункт, а именно ? отделение Баварии от Пруссии. Этот профессор утверждал, что в этом случае австрийские германцы немедленно присоединятся к Баварии, что тогда условия мира будут куда более благоприятными для нас и т. д., одним словом ? вздор. Тут я не выдержал и тоже записался в число желающих выступить. Я резко отчитал учёного профессора, и, в результате, мой учёный ещё раньше, чем я успел закончить свою речь, удрал как собака, облитая водой. Пока я говорил, меня слушали с удивлёнными лицами. Когда я закончил и стал прощаться с присутствующими, ко мне подбежал один из слушателей, назвал свою фамилию (которой я, кстати сказать, не смог расслышать) и сунул мне в руку какую-то книжонку, по-видимому, политическую брошюру, прося меня самым настоятельным образом, чтобы я на досуге прочитал эту вещь.

Это было мне очень кстати, так как я надеялся посредством книжки познакомиться с программой этого скучного общества и, таким образом, избавить себя от необходимости дальнейшего посещения столь неинтересных собраний. Внешнее впечатление, которое производил давший мне брошюру человек, было довольно благоприятно. Ясно было, что я имею дело с рабочим. Взявши брошюрку, я ушёл.

В те времена я жил в казарме второго пехотного полка, в малюсеньком домишке, ещё носившем на себе явные следы обстрелов во время революции. Весь день я бывал занят, и проводил его, главным образом, или в 41-м стрелковом батальоне, или на собраниях и докладах в других воинских подразделениях. Только поздно ночью я возвращался в свой домишко, чтобы поспать. У меня была привычка просыпаться очень рано, ещё до пяти часов утра. В домике у меня было много мышей. И я частенько оставлял им корки хлеба или косточки, вокруг которых мышки с самого раннего утра поднимали отчаянную возню. Просыпаясь, я обыкновенно лежал с открытыми глазами в постели и наблюдал игру этих зверьков. В моей жизни мне пришлось порядочно поголодать, и я очень хорошо понимал, какое большое удовольствие доставляют эти корки хлеба голодным мышатам.

Назавтра после описанного собрания я проснулся около пяти утра. Так как уснуть я уже больше не мог, я стал думать о вчерашнем собрании. Внезапно я вспомнил о брошюрке, которую мне сунули в руки. Я поискал книжечку и тут же решил её прочесть. Это была небольшая брошюра. Автором был тот рабочий, который дал её мне. В брошюре он описывал, каким именно путём ему удалось из хаоса марксистских и профсоюзных фраз вернуться к национальным идеям. Отсюда и заголовок брошюры: «Моё политическое пробуждение». Начав читать, я одолел её сразу до самого конца. Ведь брошюра описывала нечто совершенно аналогичное тому, что мне самому пришлось пережить 12 лет назад. Невольно передо мной опять прошло, в очень живой форме, моё собственное прошлое. В течение дня я ещё несколько раз вспомнил содержание прочитанного. Затем я стал уже было забывать о брошюре, как вдруг, через несколько дней, получил открытку, в которой мне сообщали, что я принят в члены Германской рабочей партии. В открытке меня просили сообщить, как я к этому отнесусь, и с этой целью приглашали на ближайшее собрание комитета партии, которое должно состояться в ближайшую среду.

Конечно, я был немало удивлён таким способом «вербовки» членов в новую партию, и сначала не знал, досадовать или смеяться по этому поводу. Я ведь подумывал больше всего о создании своей собственной партии и ни капельки не собирался вступать в уже готовую партию. Об этом последнем не могло быть и речи.

Я совсем уже было собрался послать письменный ответ этим господам, но тут победило любопытство, и я решил в назначенный день, всё-таки, пойти на собрание, чтобы изложить устно мои соображения.

Наступила среда. Собрание было назначено в пивной «Розенбад» на Хернштрассе ? очень бедный трактирчик, в который редко кто-либо забредал. Впрочем, в 1919 г. и в более богатых ресторанах было очень голодно и неуютно. Но ресторанчика «Розенбад» я до сих пор не знал вовсе.

Пройдя через плохо освещённую столовую, в которой не было ни одной живой души, я нашёл боковую дверь и вошёл в комнатку, где должно было происходить «заседание». При плохом освещении испорченной газовой лампы за столом сидело 4 молодых человека, в том числе и знакомый мне автор брошюры, который тотчас же радостно приветствовал меня, произнеся несколько тёплых слов в честь нового члена Германской рабочей партии.

Это показалось мне немножко чересчур. Но так как мне сообщили, что «Главный председатель» партии придёт только ещё через некоторое время, то я решил подождать со своим заявлением. Наконец, пришёл и сам Главный председатель. Это был тот самый человек, который председательствовал на собрании в пивной «Штернэкке», когда докладывал Федер.

Во мне опять возобладало любопытство, и я, всё-таки, решил обождать и послушать, что будет дальше. Теперь я мог узнать, по крайней мере, фамилии здесь присутствовавших. Председателем всей партии «в общегосударственном масштабе» был господин Харер, мюнхенским председателем был Антон Дрекслер.

Сначала высокое собрание приступило к чтению протокола предшествовавшего заседания. По прочтении вынесли вотум доверия секретарю. Затем перешли к заслушиванию финансового отчёта. В кассе общества, как выяснилось, было ровным счётом 7 марок и 50 пфеннигов. Заслушав отчёт, опять вынесли единогласный вотум доверия кассиру. Всё это с серьёзным видом заносилось в протокол. Затем Главный председатель огласил составленные им ответы на три письма ? из Киля, Дюссельдорфа и Берлина. Присутствовавшие выразили полное одобрение председателю. Затем приступили к оглашению поступивших новых писем; это были уже известные нам письма из Берлина, Дюссельдорфа и Киля, по одному из каждого города. Содержание писем с удовлетворением было принято к сведению. Один из ораторов произнёс пространную речь о том, что письма эти явно доказывают, как быстро растут связи Германской рабочей партии. После этого ? приступили к продолжительному обмену мнениями о том, как вообще надлежит отвечать на подобные письма.

Ужасно, ужасно! Это была кружковщина самого худшего вида. И вот в этакий клуб меня приглашали вступить. Далее перешли к вопросу о приёме новых членов, другими словами ? к отлову моей высокой персоны.

Я задал несколько вопросов. Выяснилось, что у партии нет ни программы, ни одной листовки, нет вообще ни одного печатного документа, нет членских билетов, нет даже несчастной печатки. Налицо была только добрая воля, горячая вера в своё дело и несколько принятых куцых тезисов.

Мне опять было не до смеха. Ведь передо мной были явные симптомы полной беспомощности и полного недовольства всеми прежними политическими партиями, всеми их программами и всей их деятельностью. Нельзя было не видеть, что этих молодых людей пригнало сюда ? на это внешне столь смешное собрание ? именно то, что они всем своим существом почувствовали политическое банкротство старых партий и поняли, что эти партии совершенно неспособны служить делу возрождения германского народа, как равно не могут ничего дать и лично им самим. Я наскоро прочитал написанные на машинке тезисы и опять убедился, что передо мной ? люди, которые ещё только ищут пути, и ещё не знают своей дороги. Многое в этих тезисах было совершенно запутано или неясно, о многом не говорилось вовсе, но, всё-таки, содержание тезисов явно говорило о том, что люди искренно ищут новых путей.

Чувства этих людей были мне знакомы. Это было страстное стремление найти новые формы такого общественно-политического движения, которое представляло бы собой нечто большее, нежели движение и партия в старом смысле слова.

Когда я вечером возвращался к себе в казарму, моё мнение относительно этого общества уже сложилось.

Мне предстояло решить самый трудный вопрос в моей жизни, ? вступать или не вступать в этот союз?

Рассудок мог подсказать только отрицательное решение, но чувство не давало мне покоя. И чем чаще я перебирал в своей голове доводы рассудка, говорившие о нелепости всего этого клуба, тем чаще чувство возмущалось этими доводами.

В течение ближайших нескольких дней я не находил себе покоя. Много раз я перебирал в своём уме все за и против. Заняться политической деятельностью я решил уже давным-давно. Что эту деятельность я должен начать в рядах качественно нового движения, ? для меня тоже было вполне ясно. Не хватало только внешнего толчка.

Я не принадлежу к той породе людей, которые сегодня начинают одно дело, а завтра другое, с тем, чтобы послезавтра искать опять чего-нибудь нового. Хорошо зная это за собой, я именно поэтому с таким большим трудом решался вступить в Германскую рабочую партию. Я знал, что если я вступлю в неё, то я должен отдаться делу без остатка. Либо ? так, либо ? лучше вовсе не связываться с этим делом. Я знал, что принимаю решение навсегда, что, сделав этот шаг, я уже отступать не буду. Вот почему это был для меня не какой-нибудь эпизод, не игра, а самый насущный, самый серьёзный вопрос. Во мне тогда уже жило инстинктивное отвращение к людям, которые принимаются за массу дел и ни одного не заканчивают. Этот тип людей был мне просто противен. Такое многоделье казалось мне хуже всякого безделья.

Теперь сама судьба подавала мне знак. Ни к одной из существующих больших партий я всё равно не примкнул бы, ? мотивы я изложу подробнее ниже. Теперь передо мной была крошечная организация несколько смешного характера, но в моих глазах она имела то преимущество, что она ещё не окостенела как «организация», а потому и представляла арену для действительно свободной деятельности отдельного лица. Тут как будто открывалась действительная возможность работать. И чем слабей была эта партия, тем легче было направить её на верный путь. Тут можно было ещё дать движению и его партии правильное содержание и верные цели, ? о чём не могло быть и речи применительно к уже существующим старым большим партиям.

Чем больше я думал о Германской рабочей партии, тем больше росло во мне убеждение, что, пожалуй, именно из недр такого вначале слабого движения как раз и вырастает национальный подъём. Во всяком случае, мне было ясно, что дело возрождения нации не может быть начато теми парламентскими политическими партиями, которые целиком ещё находятся во власти старых представлений, или даже прямо встали на платформу нового преступного режима. Для меня было ясно, что наше дело ? провозгласить новое мировоззрение, а не выкинуть новый избирательный пароль.

Невероятно тяжело было мне принять решение. От простого намерения до приведения его в исполнение ? дистанция огромного размера.

Какие, собственно, возможности были у меня лично, чтобы взять на себя решение такой грандиозной задачи?

Что я был беден и не имел никаких средств ? это было ещё с полбеды. Хуже было то, что я не имел никакого имени, что я принадлежал к числу миллионов тех безымянных людей, чьё рождение и смерть проходят незаметно даже для ближайшего окружения. Прибавьте к этому ещё те трудности, которые вытекали из недостатка школьного образования.

Так называемая «интеллигенция», как известно, всегда смотрит сверху вниз на каждого пришельца, который не имел возможности пройти через учебные заведения всех надлежащих степеней и «накачаться» там всеми надлежащими «знаниями». Ведь, обыкновенно, у нас не спрашивают, на что годится этот человек, что он умеет делать, что узнал, а спрашивают, какие учебные заведения он окончил. Для этих «образованных» людей любой пустоголовый малый, если только он обладает нужными аттестатами, представляет собой величину, тогда как самый талантливый молодой человек в их глазах ? ничто, если ему не пришлось пройти всю школьную «премудрость». Очень легко представлял я себе тогда, как встретит меня это так называемое «общество». Я ошибся лишь в том отношении, что считал людей всё же гораздо лучшими, нежели они, к сожалению, оказались в живой действительности. Исключения, конечно, бывают во всех областях. Потому я, в течение всей своей жизни, строго различаю между людьми, действительно отмеченными известным талантом, и людьми, которые сумели только почерпнуть школьные знания.

После двух дней тяжких колебаний и размышлений, я, наконец, пришёл к твёрдому убеждению, что надо решиться на этот шаг.

Это было самое важное решение в моей жизни.

Ни о каком отступлении назад, конечно, не было и не могло быть речи.

Я сделал заявление, что готов вступить в члены Германской рабочей партии и получил временный членский билет ? номер седьмой.

Глубина падения какого-либо тела всегда измеряется дистанцией между его настоящим положением и первоначальным, в котором оно пребывало раньше. Закон этот относится также к падению целых народов и государств. Но именно ввиду этого особенно большое значение получает вопрос о том, в каком положении, или, лучше сказать, на какой высоте находился этот народ до начала своего падения. Только тот народ и может очень сильно и глубоко упасть, который раньше находился на более или менее большой высоте. Пережить катастрофу нашей Германской империи потому так трудно для каждого правильно мыслящего и правильно чувствующего человека, что наше падение произошло с такой большой высоты, какую при теперешнем унижении Германии даже трудно себе представить.

Уже само объединение Германии и образование Германской империи были окружены золотым ореолом величественных дней, оставшихся как величайшее событие в сердцах всей нации. Империя возникла после ряда непрерывных и чудесных военных побед, явившись прямым плодом бессмертного несравненного мужества наших героев. Так и только так могло рисоваться возникновение Германской империи детям и внукам героического поколения 70-х годов. Каждый германец понимал или чувствовал, что наша великая Германская империя обязана своим возникновением не мышиной возне парламентских фракций; каждый германец сознавал или просто чувствовал сердцем, что сам метод возникновения нашей империи являл собой нечто из ряда вон выходящее. Не под бесцветной сенью парламента с его скучными словесными дуэлями, а под грохот пушек германских войск, окруживших со всех сторон Париж, родилось решение, принятое единодушно всеми германцами, начиная от королей и кончая простым сыном народа, ? образовать на будущие времена одну единую империю и возложить на голову прусского короля имперскую корону, символизирующую это братское единство. Это был не результат каких-нибудь жалких интриг. И не дезертиры, не «герои тыла» выступили в роли основателей бисмаркской империи. Империю создали наши славные полки на фронте.

Уже та обстановка, в которой рождалась наша империя и в которой она получала первое боевое крещение, окружала её ореолом великой исторической славы, редко выпадавшей на долю даже самым древним из государств.

А какой изумительный подъём начался в нашей стране непосредственно после провозглашения единства Германии!

Завоёванная нами на полях сражений полная национальная независимость обеспечивала нам кусок хлеба для всех также и внутри страны. Быстро росло народонаселение страны, быстро росли её земные богатства. Честь государства, а вместе с тем и честь всего народа находилась теперь под славной защитой изумительной армии, весь облик которой самым разительным образом отличался от того, что было у нас до объединения.

И что же? Падение, которое испытало после мировой войны наше государство и наш народ, настолько глубоко, что люди теперь с громадным трудом могут себе представить, на какой высоте находилась раньше наша страна. Так велики нынешние унижения, так жалко нынешнее положение страны, что, в сравнении с ними, старое положение кажется какой-то чудесной сказкой, и люди с трудом верят, что эта сказка некогда являлась былью.

Вспоминая это прекрасное прошлое, люди зачастую настолько ослеплены этими чудесными воспоминаниями, что забывают спросить себя о том, каковы же были причины этой чудовищной катастрофы. Ведь ясно же, что причины катастрофы были заложены где-то раньше.

Сказанное относится, конечно, только к тем германцам, для которых Германия всегда была чем-то бoльшим, нежели простой территорией для добычи жратвы, чем-то бoльшим, чем просто местом, где можно было хорошо зарабатывать и потратить деньги. Всё это мы говорим не для тех, для которых нынешнее унижение Германии ? только воплощение их давнишней мечты, а для тех, кто действительно воспринимает нынешнее положение родины как катастрофу.

Причины катастрофы были заложены ещё в отдалённом прошлом, но лишь немногие тогда отдавали себе хоть какой-нибудь отчёт в значении их симптомов.

Понять это теперь необходимо более чем когда бы то ни было. Чтобы излечить какую-либо болезнь, надо сначала понять, каковы её возбудители. То же самое относится и к лечению общественных болезней. Внешнюю форму заболевания мы всегда замечаем гораздо легче, нежели его внутреннюю причину, ибо внешняя форма бросается в глаза. Есть много людей, которые по причине этого вообще неспособны видеть что-либо кроме внешней формы. Такие люди зачастую смешивают причину болезни с формами её проявления, а иногда и вовсе отрицают наличие какой-либо причины. Так и теперь, очень многие среди нас объясняют катастрофу Германии, прежде всего, общехозяйственными проблемами и вытекающими из них последствиями. Ведь почти каждому из нас приходится лично на себе испытывать результаты экономических проблем. Это становится «достаточным» основанием для того, чтобы именно в экономических проблемах видеть главную причину всего случившегося. В гораздо меньшей мере широкие круги народа склонны видеть причины катастрофы в нравственных, общекультурных, политических факторах. Тут многим отказываются служить их чутьё и разум.

Что так думают широкие массы, ? это ещё с полбеды. Но то, что и в кругах германской интеллигенции германская катастрофа объясняется, прежде всего, «экономическими факторами», ? это уже очень плохо. Такой диагноз приводит к тому, что и метод лечения ищут только в хозяйственной сфере, чем и объясняется то обстоятельство, что до сих пор мы не можем констатировать даже начала выздоровления. ? Лишь тогда мы поймём подлинные причины наших теперешних несчастий, и лишь тогда мы найдём действительные средства для лечения болезни, когда мы поймём, что и здесь экономическим факторам принадлежит только вторая, даже третья роль, между тем как первая роль принадлежит факторам нравственным, политическим, факторам крови.

Поэтому вопрос о подлинных причинах германской катастрофы имеет решающее значение для того политического движения, которое ставит себе главной целью преодоление катастрофы.

Приступая к поиску причин нашей катастрофы, заложенных в прошлом Германии, надо особенно остерегаться перемешивать те явления, которые больше всего бросаются в глаза, с факторами, имеющими более приоритетное значение.

Наиболее лёгкое и, вместе с тем, наиболее распространённое объяснение наших теперешних несчастий сводится к тому, что-де причиной катастрофы является проигранная война.

Многие верят в это нелепое объяснение совершенно всерьёз. Но в устах ещё большего количества людей такое объяснение является только сознательной ложью. Это последнее относится, прежде всего, к тем, кто ныне находится у власти и наживается на нынешних порядках. Разве не господа вожди революции доказывали ранее народу как дважды два четыре, что как раз ему-то и безразлично, как именно закончится данная война? Разве не кричали они на всех перекрёстках, что только «крупные капиталисты» заинтересованы в победе на фронте, а вовсе не германский народ, и тем более не германский рабочий? Разве эти апостолы мира не утверждали прямо противоположное, ? что только поражение германского «милитаризма» обеспечит германскому народу небывалый подъём и процветание? Разве не в этих именно кругах пели дифирамбы доброте Антанты и взваливали всю вину за кровавую бойню исключительно на Германию? Ведь всё это можно было делать только предварительно объяснив, что военное поражение Германии никаких особо тяжёлых последствий для народа иметь не может. Ведь и всю революцию эти господа проводили под тем лозунгам, что, помешав победе Германии на фронте, революция, тем самым, поведёт германский народ навстречу ещё небывалой свободе и независимости.

Разве не так всё это было, о жалкие, лживые субъекты!? Нужно обладать поистине безграничной еврейской наглостью, чтобы теперь придти и сказать, что причина германской катастрофы лежит в поражениях на фронте, ? после того, как центральный орган партии народной измены ? берлинская «Вперёд» ? чёрным по белому писал в 1918 г., что германский народ теперь не хочет, чтобы его войска на фронте одерживали новые победы.

И вот теперь приходят эти же самые люди и заявляют, что причина германской катастрофы ? в проигранной войне.

Пререкаться с такими сознательными лжецами ? дело, конечно, совершенно бесполезное. Я не стал бы терять на это ни одной минуты, если бы это нелепое «объяснение» не стало достоянием большого числа малопонимающих людей, которые бессмысленно повторяют его без всякого злого умысла. Да, эти строки, кроме того, пригодятся для наших людей, которым зачастую приходится иметь дело с такими прожжёнными противниками, которые готовы тут же, на глазах у честной публики, искажать каждое наше слово.

Когда нам говорят, что подлинной причиной германской катастрофы является проигранная война, мы должны ответить на это следующим образом.

Конечно, наше военное поражение оказало ужасающее влияние на всё будущее нашего отечества; однако проигранная война была не причиной, а сама была только следствием целого ряда причин, приведших Германию к катастрофе. Каждому человеку, способному думать, каждому германцу, обладавшему доброй волей, было, конечно, ясно с самого начала, что несчастливый исход войны, которая велась не на жизнь, а на смерть, неизбежно должен был привести к самым тяжёлым последствиям для нас. К сожалению, среди нас было много таких, которые либо вовремя не поняли этого, либо, вопреки рассудку, отрицали эту истину и оспаривали её. Среди этих последних были и такие, которые лишь очень поздно поняли значение катастрофы, соинициаторами которой они были. Они раньше сами втайне желали поражения Германии, и лишь потом, слишком поздно, увидели, до каких размеров дошло зло. Вот где надо искать действительных виновников катастрофы, теперь внезапно принявшихся утверждать, что единственная причина несчастья ? проигранная война. Проигрыш войны был только результатом их собственной преступной деятельности, а вовсе не результатом «плохого» военного руководства, как утверждают эти господа теперь. В лагере противников Германии тоже были не одни трусы. Их солдаты также умели умирать. Число солдат противного лагеря с первого же дня превосходило число наших собственных солдат. Что касается техники и вооружения, то в полном распоряжении наших противников находились арсеналы всего мира. И если, тем не менее, в течение четырёх долгих лет мы одерживали блестящие победы над всем миром, то это нельзя объяснять только героизмом наших солдат и превосходством нашей «организации»; нет, это объяснялось также и качеством нашего военного руководства ? чего не решались отрицать и сами противники. Дело организации, дело руководства в германских войсках было поставлено на такую недосягаемую высоту, какой до сих пор не видел мир. В этой области мы вообще достигли предела человеческих возможностей.

Что такая армия могла потерпеть поражение, ? заложено в тех преступлениях, которые были совершены. Поражение наших войск не является причиной теперешних наших несчастий; несчастья являются лишь результатом совершавшихся преступлений. Но, разумеется, поражение наших войск не могло не иметь одним из своих последствий дальнейшего ухудшения нашего положения, превратившегося затем в катастрофу. Что это именно так, видно из следующего. Разве каждое военное поражение всегда непременно приводило к надлому нации и государства? С каких это пор такие результаты неизбежно сопутствовали всякой проигранной войне? Да разве в истории всегда бывало так, что от одной проигранной войны государства непременно погибали?

Ответить на это можно совсем коротко: лишь тот народ погибал, проиграв войну, для которого военное поражение бывало расплатой за внутреннюю гнилость, трусость, бесхарактерность, словом, за потерю собственного достоинства. В других случаях военное поражение скорее давало толчок к новому великому подъёму, а вовсе не становилось надгробным памятником на могиле данного народа.

В истории мы найдём бесконечное число примеров, подтверждающих правильность сказанного.

Наше поражение в мировой войне, к сожалению, было отнюдь не незаслуженной катастрофой, а, увы, заслуженным наказанием со стороны вечного Провидения. К нашему горю, мы более чем заслужили это поражение. Проигрыш войны является только одним из наиболее бросающихся в глаза симптомов нашей деградации в целом ряде таких факторов, которые просто меньше видны глазу. Отрицать это могут лишь те, кто хочет спрятать голову под крыло.

Достаточно только обратить внимание на то, какие явления сопутствовали нашему военному поражению. Разве во многих общественных кругах мы не могли констатировать откровенно бесстыдных восторгов по поводу этого несчастья, постигшего нашу родину? Разве что-либо подобное было бы вообще возможно, если бы всем своим поведением мы не заслужили этого ужасного несчастья? Разве не было и ещё худшего, ? разве не находились люди, которые прямо хвастались тем, что своей «работой» им удалось, наконец, поколебать наш фронт? Ведь всё это делали не французы, не англичане, нет, нет, этим позором покрывали свои головы подлинные германцы! Разве не заслужили мы тех несчастий, которые обрушились на нашу голову? Мало того, разве после всего свершившегося не мы ещё приняли на себя открыто вину за само возникновение войны, и разве не мы сделали это, ясно сознавая, что, в действительности, вина была вовсе не на нашей стороне?

Нет и тысячу раз нет. Уже по одному тому, как воспринял германский народ наше военное поражение, совершенно ясно, что причины катастрофы Германии следует искать вовсе не в потере тех или других позиций на фронте к концу войны, вовсе не в неудаче нашего последнего наступления и т. п. Если бы, в самом деле, причина была в том, что сама наша армия надломилась, если бы несчастья родины были вызваны только поражением на фронте, ? тогда германский народ и к самому факту поражения отнёсся бы совершенно по-иному. Тогда наш народ встретил бы весть о поражении с тяжёлым горем, со стиснутыми зубами; тогда наши сердца преисполнились бы ещё большей ненависти и ожесточения против внешнего врага, которому злая судьбина обеспечила победу над нами; тогда наша нация, по примеру римского сената, поспешила бы навстречу побитым войскам, чтобы просить их не впадать в отчаяние, а продолжать верить в звезду нашей нации. Тогда мы сумели бы сохранить чувство благодарности к героической, хотя и побеждённой армии, и мы сумели бы встретить её с соответствующим выражением благодарности за понесённые жертвы. Тогда и сама капитуляция перед противником произошла бы в совершенно другой обстановке. Если бы разум и подсказал, что подписать капитуляцию необходимо, то сердцем мы готовились бы уже к предстоящему новому подъёму.

Вот как было бы воспринято военное поражение, если бы дело было только в том, что нам изменило счастье на фронте. Тогда никто не посмел бы смеяться и плясать по поводу случившегося, тогда никто не хвастался бы своей трусостью, не объявлял бы поражение чем-то хорошим, никто не издевался бы над армией и никто не посмел бы вываливать в грязи знамёна и штандарты (знамёна в кавалерийских частях) наших полков. Тогда у нас не могли бы разыграться те ужасы, которые позволили английскому офицеру ? полковнику Ремингтону ? презрительно сказать, что «из каждых трёх германцев, по крайней мере, один является изменником». Нет, тогда волна измены не приобрела бы такой чудовищной силы; никогда дело не дошло бы до того, что в течение пяти лет, изо дня в день, уважение к нам со стороны других народов неизменно падало.

Из одного этого достаточно ясно, насколько лживым является утверждение, будто причиной германской катастрофы была проигранная война. Нет и нет! Наш крах на фронте сам по себе был только результатом целого ряда болезней, постигших германскую нацию ещё до начала войны. Военное поражение явилось только первым, до очевидности бесспорным внешним подтверждением того, что Германия уже давно заболела. Сама же болезнь заключалась в яде нравственного р